порой перебивались одними макаронами, лишь бы отложить хоть что-то и приблизиться к этой покупке! Мы сами это заработали, слышишь? И я никому ничего отдавать не буду!
На кухне стало так тихо, будто воздух застыл. Только забытая на плите сковорода сердито потрескивала и шипела. Наталья Сергеевна побледнела до серости, губы у неё мелко задёргались, а пальцы судорожно смяли край фартука.
— Значит, вот как… — выдавила она сквозь зубы. — Вот так ты разговариваешь с родной матерью? Я из-за вас ночами не спала, всю жизнь на вас положила, молодость свою угробила… А ты неблагодарная. Бессердечная. Вся в отца, такая же жестокая! Ну что ж. Тогда слушай: нет у меня больше дочери. Я от тебя отказываюсь. Уходи. Вон из моего дома!
— С удовольствием! — выкрикнула Марина, уже не разбирая, что говорит.
Она схватила сумку, почти бегом выскочила в коридор и так хлопнула дверью, что в подъезде отозвалось гулкое эхо.
До машины Марина добралась словно по чужим ногам. Колени подкашивались, в висках стучало. Она села за руль, достала ключи — и только тогда заметила, как сильно дрожат пальцы. Ключ никак не попадал куда надо, будто замок расплывался перед глазами. Домой она доехала, почти не осознавая дороги: ни перекрёстков, ни светофоров, ни машин вокруг — всё прошло мимо неё мутным пятном.
Едва переступив порог, она увидела Дмитрия и тут же сорвалась. Заплакала громко, некрасиво, захлёбываясь, как плачут, когда уже нет сил держаться.
— Марина! Марин, что произошло? — Дмитрий мгновенно оказался рядом, обнял её, прижал к груди.
— Они… они считают, что я должна… — она с трудом выталкивала слова, вцепившись в его футболку. — Что обязана отдать Андрею квартиру. Потому что я старшая. Потому что это мой долг… Мама сказала, что я ей больше не дочь. Назвала меня дрянью. Сказала, что я вся в отца… Дима, за что? Мы ведь каждую гривну зарабатывали потом и нервами. Мы себе во всём отказывали. Почему они решили, что имеют право требовать? Почему я должна?
Дмитрий ничего не ответил. Только крепче обнял жену, осторожно гладя её по спутанным волосам, будто пытался унять не слёзы, а саму боль. Из детской выглянул Артём. Он испуганно смотрел на мать, не понимая, почему она плачет. Марина поспешно смахнула слёзы ладонью и выдавила улыбку.
— Всё нормально, мой хороший. Мама просто очень устала.
Поздним вечером она сидела на кухне перед чашкой чая, который давно остыл, и смотрела на экран телефона. Пусто. Ни звонка. Ни сообщения. Наталья Сергеевна не написала. И Марина почти наверняка знала: не напишет. Мать умела упрямиться до конца, а Андрей обязательно подольёт масла в огонь. Ему ведь так удобно — сделать виноватой сестру, а не собственную беспомощность и лень.
За окном шумел сад, раскачиваемый ветром. Тот самый сад, где весной должны были распуститься розы. Тот самый сад, о котором Марина мечтала ещё девочкой, когда из окна тесной коммунальной квартиры смотрела на чужой ухоженный двор и думала, что когда-нибудь у неё тоже будет свой дом.
Теперь у неё было всё, о чём она тогда боялась даже мечтать: дом, любящий муж, здоровые дети. И её сын с дочерью никогда не будут донашивать заштопанные колготки и считать копейки до следующей покупки.
Но ответа на один вопрос у Марины так и не появилось: почему она должна расплачиваться за чужую несостоятельность?
Похоже, ни у матери, ни у брата этого ответа тоже не было.