В день выписки из больницы у меня была одна-единственная мечта: как-нибудь добраться до дома, упасть в постель и не открывать глаза хотя бы сутки.
Операцию назначали заранее, ничего экстренного не было, но организм восстанавливался мучительно. Швы неприятно тянули при каждом движении, голова оставалась ватной после наркоза, а после капельниц я чувствовала себя так, словно из меня выкачали последние силы.
Андрей обещал подъехать за мной на машине к двум часам. Я заранее собралась, получила документы, спустилась к выходу и стала ждать у больничных ворот. Но в назначенное время мужа там не оказалось.
Сначала я решила, что он просто немного задерживается. Потом прошло десять минут. Потом пятнадцать. Весенний ветер пробирал до костей, я куталась в пальто и старалась не думать о том, как ноет живот. Лишь спустя двадцать минут мне наконец удалось до него дозвониться.
Говорил Андрей странно: голос был глухой, зажатый, будто он либо что-то жевал, либо из последних сил сдерживал раздражение. Он быстро объяснил, что перед мостом случилась авария, движение встало, и раньше чем через час он не выберется. Поэтому, мол, мне лучше взять такси.
Обидно стало до слез. Не потому, что пришлось ехать самой, а потому, что в его тоне не было ни тревоги, ни вины, ни заботы. Но спорить я не могла: сил не осталось даже на возмущение. Я заказала машину, добралась до дома и, придерживая рукой бок, поднялась в квартиру.
Ключи лежали у меня в сумке, так что я открыла дверь сама. И уже в прихожей поняла: что-то не так.
Первым меня встретил тяжелый, приторный запах дешевых духов Валентины Николаевны. Свекровь пользовалась ими всегда, щедро и безжалостно, оставляя после себя шлейф на весь подъезд. А ее внезапное появление в нашей квартире никогда не сулило мне ничего хорошего.
Из кухни доносились приглушенные голоса. Андрей говорил тихо, почти виновато, а поверх его слов отчетливо звучал властный, уверенный тон его матери.
Я медленно сняла пальто, повесила его на крючок и, опираясь ладонью о стену, пошла на кухню. Ноги подкашивались, но любопытство и тревога оказались сильнее слабости.
Валентина Николаевна стояла у стола в своем любимом нарядном кардигане, который надевала только тогда, когда собиралась произвести впечатление. Андрей сидел напротив и вертел в руках пустую чайную чашку, словно не знал, куда деть пальцы.
Когда я появилась в дверях, свекровь даже бровью не повела. Только сжала узкие губы, и на лице у нее возникло то самое выражение вечного недовольства, с которым она обычно смотрела на меня.
— Надо же, а мы думали, ты только к вечеру доберешься, — протянула она тоненьким, нарочито невинным голосом, будто я была не женщиной после операции, а нерадивой хозяйкой, которая опоздала к мытью посуды.
Андрей поднял на меня глаза и почти сразу отвел взгляд. Потом тяжело вздохнул.
— Алина… тебя уже выписали? Как ты? — произнес он какую-то дежурную фразу, но радости в его голосе я не услышала.
— Выписали нормально, спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри начинает подниматься раздражение. — Лучше объясните мне, что здесь происходит. И почему от тебя, Андрей, пахнет вовсе не дорожной пробкой у моста, а мамиными пирожками?
Валентина Николаевна мгновенно выпрямилась, приняв вид оскорбленной благодетельницы, которую неблагодарно уличили в чем-то дурном.
— Не смей разговаривать с мужем в таком тоне, Алина, — резко бросила она. — Он и без того намучился из-за твоих больниц, обследований и вечных капризов. Раз уж пришла, то вовремя. Нам как раз нужно с тобой поговорить. Мы с Андреем решили, что дальше откладывать нельзя.
Я прислонилась плечом к дверному косяку. Стоять становилось все тяжелее, перед глазами слегка плыло, но я заставила себя держаться ровно.
— Что именно вы решили? — спросила я как можно спокойнее, хотя неприятное предчувствие уже холодком растекалось внутри.
— Дачу, конечно, — легко отозвалась свекровь и небрежно махнула рукой, будто речь шла о старой табуретке. — Сколько можно ей пустовать? Третий год участок стоит без толку. Трава выше колена, крыша после зимы протекает. Мы всё прикинули и поняли: содержать это хозяйство бессмысленно.
От такой бесцеремонности я на мгновение потеряла дар речи.
Эта дача была не просто каким-то загородным домиком. Ее подарили мне мои родители. Они годами вкладывали туда деньги, время и силы, приводили участок в порядок, ремонтировали дом, сажали деревья. Уже после нашей с Андреем свадьбы они оформили дарственную именно на меня.
Все бумаги были составлены предельно четко: дом и земля передавались мне в дар. Значит, юридически имущество принадлежало только мне и не имело никакого отношения к совместно нажитому.
Особенно нелепо было слышать это от Валентины Николаевны. Еще несколько лет назад она презрительно называла нашу дачу «болотной дырой для стариков» и уверяла, что нормальные люди в такие места не ездят. А теперь вдруг заговорила так, будто всю жизнь переживала за этот участок.
— Какая еще дача, Валентина Николаевна? — мой голос сам собой стал холодным. — Это подарок моих родителей. Оформленный лично на меня. Без моего согласия никто ничего с ней делать не будет.
Свекровь громко фыркнула, сложила руки на груди и посмотрела на меня так, словно перед ней стоял не взрослый человек, а наивная девчонка, не понимающая очевидных вещей.
— Ах, милая моя, — сказала она с снисходительной усмешкой, явно собираясь объяснить мне свою «правду» до конца.