В новой справке теперь значился только Матвей.
Коляска на четвёртом этаже
Заявление в суд я подала уже в первых числах ноября. Елена Викторовна подготовила все бумаги, а относить их я пошла сама. В графе ответчиков стояли: Кочетков Анатолий Сергеевич и Лобанова Валерия Павловна — как законные представители несовершеннолетнего. Отдельной строкой значилась опека, как третье лицо.
Читать это было мерзко. Будто я затеяла тяжбу против ребёнка. Хотя, если говорить честно, именно так всё и выглядело.
Недели через три у меня снова зазвонил дверной звонок.
На лестничной площадке стоял Анатолий. Рядом с ним — большая серая коляска на широких колёсах. Как он дотащил её до четвёртого этажа в доме без лифта, я так и не поняла. Валерия стояла ниже, у окна на пролёте, в светло-бежевом пуховике, скрестив руки на груди. До этого я видела её только на фотографиях. На вид — около тридцати, тёмные длинные волосы, прямые, лицо самое обычное. Почему-то я была уверена, что она окажется красивее.
— Повестка пришла, — сказал Анатолий. — Марина, забери иск. Прошу тебя.
— Нет.
— В марте я сам сниму его с регистрации. Нам дадут другое место, и сразу выпишу. Честное слово.
— Твоё честное слово я уже слышала здесь же, на этой площадке, ещё в сентябре.
— Но себя-то я снял! — он не удержался и заговорил громче. В коляске тут же кто-то заворочался. Анатолий осёкся и принялся осторожно раскачивать её за ручку: вперёд-назад, вперёд-назад. — Я ведь выполнил всё, что было в нашем соглашении.
— Для вас квартира важнее ребёнка? — раздалось снизу. Валерия сказала это громко, так, чтобы услышал весь подъезд.
— Валерия, не надо, — тихо бросил Анатолий, даже не повернувшись к ней.
Я ей отвечать не стала. Не ей я тридцать лет готовила ужины, не ей гладила рубашки и не перед ней мне было оправдываться.
Анатолий продолжал покачивать коляску, но смотрел не на меня, а куда-то в сторону перил.
— Помнишь, мы коляску Полины тоже на руках таскали? — вдруг произнёс он почти шёпотом. — Синяя была, с таким козырьком. Ты всё боялась оставлять её внизу, думала, утащат.
Я помнила. И боялась не зря: однажды её действительно чуть не украли прямо из-под лестницы. Тогда Анатолий полночи просидел на ступеньках, караулил. Зачем он сейчас вытащил это воспоминание, я не поняла. Может, просто устал. Может, хотел, чтобы я пожалела.
— Иди домой, Анатолий, — сказала я. — Раз суд, значит суд.
Он ещё немного постоял молча. Потом развернул коляску и начал спускать её вниз, будто пересчитывая колёсами каждую ступеньку. Валерия пошла впереди, ни разу не обернувшись. На третьем этаже Матвей проснулся и заплакал. Этот плач я слышала до тех пор, пока не закрыла дверь. И ещё несколько секунд после — уже в тишине квартиры.
Ключ, кстати, Анатолий мне так и не отдал. Я просила два раза, ещё летом. В декабре не выдержала и вызвала мастера, чтобы поменять замок. Попался болтливый мужчина: пока работал, рассказывал, как в девяностые вскрывал сейфы на рынке. Наверное, привирал. А зачем Анатолий всё это время держал у себя тот ключ, я так и не узнала.
В январе, перед заседанием, мы почти полчаса сидели в коридоре суда на одной лавке, только между нами были ещё два человека. Анатолий ни разу не посмотрел в мою сторону. Лишь когда секретарь выкликнула нашу фамилию, он сказал куда-то мимо меня:
— Матвей вчера пошёл. Сам. От дивана до окна.
Я промолчала.
Само заседание длилось минут сорок, не больше. Валерия не пришла. Анатолий сидел один, всё в той же синей куртке, и пуговицу так и не пришил. Представитель опеки спокойно объяснила, что по спорному адресу ребёнок фактически никогда не жил, а проживает вместе с родителями по их месту жительства. Судья спросила, имеются ли у ответчика возражения.
Анатолий поднялся и сказал:
— По закону — нет. Только по совести.
Судья никак это не прокомментировала. Просто ушла в совещательную комнату.
Мой иск удовлетворили. Через месяц решение вступило в силу, и в феврале Матвея сняли с регистрации.
Квартиру я продала в марте. Купила её семья с двумя девочками. Пришлось уступить восемьдесят тысяч гривен от той суммы, на которую я рассчитывала ещё в сентябре: зима, рынок почти стоял. Покупательница, пока мы сидели у нотариуса, несколько раз спрашивала, что я сделаю с геранью на подоконнике. В итоге я оставила цветы ей.
Кредит закрыла полностью. Полине вернула сорок тысяч гривен, больше она брать отказалась наотрез. Потом купила себе гостинку на Садовой: восемнадцать метров, окно выходит на школьный стадион. Работу нашла неподалёку — диспетчером в такси, сутки через трое. Говорят, голос у меня как раз подходящий: спокойный, ровный, без лишних эмоций.
Полина звонит по воскресеньям. Разговариваем недолго: спрашивает про давление, я — про Марка, потом обсуждаем погоду. О Матвее она сама не рассказывает, а я не задаю вопросов. Дали ли ему в итоге садик, я так и не знаю. На день рождения Полины в апреле я не поехала: там должны были быть Анатолий с Валерией. Полина сказала, что не обиделась.
Иногда я всё же думаю о тех пяти месяцах до весны. Что бы со мной случилось, если бы я подождала? Может, и правда ничего страшного. Пять платежей, которые Полина всё равно закрывала бы за меня, сколько бы я ни сопротивлялась. А может, к весне у Анатолия появилась бы новая причина тянуть время, и я до сих пор сидела бы в квартире, которую нельзя ни продать, ни нормально оставить позади.
Как бы вы поступили на моём месте? Стали бы ждать до весны ради ребёнка бывшего мужа, без работы и с кредитом на шее, или тоже пошли бы в суд — даже если формально иск оказался против младенца?