И решила, что больше тянуть не буду.
В тот же вечер я набрала Анатолия.
— Если до ноября ты не снимешь сына с регистрации, я обращаюсь в суд. Это не угроза, Анатолий. Просто предупреждение.
— Обращайся, — ровно ответил он и сразу отключился.
Что знала Полина
Полина приехала в субботу. Одна. Позвонила уже от подъезда:
— Мам, выходи. Съездим в гипермаркет, у тебя картошка закончилась.
Картошка у меня, между прочим, была. Но я всё равно накинула куртку и спустилась.
Первые минуты она ехала молча. До светофора смотрела только на дорогу и вертела на пальце обручальное кольцо. Точно так же когда-то в школе она теребила пуговицу на кофте, если говорила неправду. Сзади пустовало детское кресло Марка. На нём лежала пачка влажных салфеток и, непонятно откуда взявшаяся, одна мужская перчатка.
— Мам, я знала, — сказала она наконец, не отрывая взгляда от красного сигнала. — Про Матвея. Папа ещё в августе спрашивал, как лучше всё оформить.
— И что же ты ему посоветовала?
— Сказала, что сначала надо поговорить с тобой. По-человечески. Он ответил, что поговорит. Позже.
— Поговорил. На лестничной площадке.
Светофор сменился, машина тронулась. Мы поехали по Львовской, мимо той самой конечной. Сорок второй автобус стоял с распахнутыми дверями, но водителя я разглядеть не успела.
— Мам, я его крёстная, — тихо добавила Полина. — Матвея. Его крестили в июле. Я тебе не сказала, потому что заранее знала, что ты ответишь.
— И что же я должна была ответить?
— Вот именно то, что сейчас скажешь.
Но я промолчала. Просто смотрела в боковое окно на остановки, витрины, людей с пакетами. Потом всё же спросила:
— А про регистрацию почему молчала? Хоть слово могла сказать. Я бы объявление не размещала, покупателей зря не водила.
— Папа попросил. Он боялся, что ты раньше времени устроишь скандал и он не успеет.
— Не успеет что?
Полина не ответила. Подъехала к гипермаркету, поставила машину на парковку, выключила двигатель, но из салона не вышла.
— Мам, не ломай ему садик. Он совсем маленький, ему ещё года нет. Дотерпи до весны. Я помогу с кредитом, сколько смогу.
— Ты уже помогла. Сто восемьдесят тысяч гривен помогла. У тебя своя ипотека, Марк на плавание ходит. Больше я у тебя ни копейки не возьму.
— Мам, но он же ребёнок.
— А я кто? Мне пятьдесят пять, меня никуда не берут. Я в центр занятости хожу, как другие в поликлинику, по расписанию, каждый вторник. Меня даже нянечкой в детский сад не взяли. Сказали, молодых хватает.
Полина вдруг коротко рассмеялась и тут же замолчала, будто сама испугалась. А потом рассмеялась и я. Старая дура. Сидим на парковке у гипермаркета и смеёмся, хотя смешного в этом не было вообще ничего.
В магазин я так и не пошла. Вышла из машины, хлопнула дверцей так сильно, что сама вздрогнула, и поехала домой маршруткой. По дороге позвонила Кристина: Денис с Ириной всё-таки купили квартиру на Молодёжной. Очень вежливо передали благодарность за то, что я их ждала.
— Есть одна риелторша, — сказала Кристина. — Она берёт такие варианты как есть, сразу за наличные. Даст шестьсот восемьдесят тысяч гривен.
— Квартира стоит девятьсот шестьдесят.
— Стоила. Пока в ней никто лишний не был зарегистрирован.
— А если подождать до весны?
— Ждать можно сколько угодно. Только дороже она от этого не станет, Марина Сергеевна. Вы же сами всё понимаете.
Ночью сон ко мне так и не пришёл. Я сидела на кухне, разложив перед собой график платежей, квитанции и справку из центра занятости. Считала один раз, потом второй, потом третий. Пособие было меньше ежемесячного платежа. Если продать через ту агентшу, после закрытия кредита у меня останется разве что на комнату в общежитии, да и то где-нибудь на окраине. Если ждать до весны — впереди ещё пять платежей, а платить нечем. И Полине я сама сказала, что денег больше не возьму.
Я открыла в телефоне объявление о гостинке на Садовой. Под фотографиями высвечивалась строчка: «Сегодня смотрели семь человек». Семь. И любой из них мог успеть купить её раньше меня.
Потом мысли ушли совсем в другую сторону. Я вспомнила пухлого мальчишку с утёнком. Он-то в чём виноват? Он ни меня, ни эту кухню никогда в жизни не видел, а я уже собиралась подавать на него в суд. Может, и правда делаю всё назло. Из-за Валерии. Из-за тех тридцати лет, которые Анатолий вынес из нашего дома, как старый коврик из прихожей.
Часа в два ночи я взяла телефон и набрала сообщение Анатолию: «Ладно. Пусть до весны». Минут десять смотрела на эти слова. Потом выделила и стёрла.
Утром я заново, от руки, переписала требование, как велела Елена Викторовна: добровольно снять Матвея Анатольевича с регистрационного учёта до первого ноября. Дата. Подпись. На почте я отстояла очередь за двумя старушками, которые получали пенсионные переводы, и отправила письмо заказным, с уведомлением, на адрес их съёмной квартиры. Девушка за стеклом спросила, не хочу ли я купить лотерейный билет. Зачем-то купила. Разумеется, ничего не выиграла.
Уведомление вернулось через неделю. Письмо Анатолий получил лично и расписался той самой кривой закорючкой, которую я знала, кажется, лучше собственной подписи.
А тридцатого октября, за два дня до обозначенного срока, от него пришло сообщение: «Себя снял с регистрации, как и договаривались. Можешь проверить. Матвея не трогай. Ты, Марина, сначала попробуй».
Я проверила. Он действительно выписался. Свою часть договора Анатолий формально выполнил.