Моему отцу исполнилось шестьдесят, когда он привёл в семью двадцатипятилетнюю «избранницу». Я терпела, пока она распоряжалась его кошельком как своим, но в тот момент, когда она надумала отправить мою бабушку прочь из её собственного дома, мне пришлось достать папку, которую я хранила пять лет.
Всё началось на юбилее Андрея Михайловича. Отец владел небольшой строительной компанией: не гигантским бизнесом, но устойчивым, честно заработанным делом, которое держалось на его упрямстве, репутации и привычке отвечать за каждое слово. После смерти мамы он заметно постарел, будто за несколько месяцев потерял не только жену, но и часть себя. Мы с бабушкой, его матерью Людмилой Петровной, буквально вытаскивали его из этой пустоты — день за днём, осторожно, по крошечным шагам.
На праздничном вечере отец выглядел почти счастливым. Сначала я решила, что его растрогали поздравления, музыка, старые друзья, коллеги, которые один за другим поднимали бокалы. Но ближе к середине банкета он вдруг взял микрофон и пригласил к себе какую-то девушку.
Она была моложе меня. Звали её Алина. Хрупкая, яркая, в красном платье, слишком вызывающем для семейного торжества. Она улыбалась так, будто уже знала, чем всё закончится. В её взгляде можно было прочесть уверенность, расчёт, насмешку — что угодно, только не любовь.
— Хочу вас познакомить, — сказал отец, обнимая её за талию. — Это Алина. Моя будущая жена. Мы решили не откладывать.
Зал будто вымер. Даже музыка на секунду показалась слишком громкой. Где-то у стены официант выронил вилку, и этот звон прозвучал почти как выстрел. Людмила Петровна побелела, пальцы сами потянулись к крестику на груди. Ей было восемьдесят два. Она пережила такое, о чём многие и слушать не могут без дрожи, но удара от единственного сына явно не ждала.
Спустя три дня Алина уже жила в нашем старом загородном доме. Дом этот был семейным: просторный коттедж, где на первом этаже находилась бабушкина комната — тёплая, пахнущая фиалками, старыми книгами и прошлой жизнью. На стенах висели фотографии, на подоконниках стояли горшки, на полках — её баночки, салфетки, маленькие памятные вещи. Второй этаж занимал отец.
Алина начала с кухни.
— Людмила Петровна, ну вы же понимаете, эти чугунные сковородки давно пора выбросить, — произнесла она таким тоном, будто разговаривала с неразумным ребёнком. — Это антисанитария. А запах? Капуста, супы, жареное… Весь дом пропитан. Я уже заказала очистительную систему и перевожу нас на нормальное питание. Детокс, лёгкая еда. Никакой жарки, никаких кастрюль с борщами.
Она вынесла бабушкину кухонную утварь в чёрных мусорных пакетах прямо на крыльцо. Старые сковороды, формы, баночки со специями, даже эмалированную кастрюлю, в которой бабушка варила варенье ещё при маме.
Людмила Петровна не спорила. Только потом я нашла её у себя в комнате: она сидела на кровати и тихо плакала, глядя на опустевшие полки, где ещё утром стояли её привычные вещи.
Когда я попыталась поговорить с отцом, он лишь устало махнул рукой.
— Мария, не накручивай себя. Алина молодая, у неё другой взгляд на быт. Она старается сделать лучше. А маме… маме придётся привыкать, жизнь меняется.
С этого момента всё покатилось вниз. Алина действовала не резко, а методично, словно заранее составила план захвата территории.
Первой под удар попала тётя Надежда, наша помощница по хозяйству. Она проработала у нас пятнадцать лет, знала, где лежит каждая тряпка, какое лекарство пьёт бабушка и какой чай любит отец.
— Эта женщина таскает продукты и распускает язык, — холодно заявила Алина. — Я не собираюсь терпеть в доме прислугу, которая суёт нос куда не надо.
На самом деле тётя Надежда просто однажды увидела, как Алина ночью рылась в кабинете отца. Она искала документы на дом и свидетельства о собственности. После этого её и выставили.
Затем очередь дошла до Людмилы Петровны.
Однажды вечером я заехала к ним после работы и застала ужин. Алина сидела рядом с отцом, почти прижимаясь к нему плечом, и говорила мягко, сладко, с фальшивой заботой в голосе:
— Андрюша, ты пойми, я ведь не из вредности. Твоя мама уже совсем слабая. Вчера чайник забыла выключить. А если пожар? Мы наверху, можем и не успеть выбраться. Ей нужен уход, настоящие специалисты. Я знаю одно прекрасное место под Ровно. Там сосны, воздух, врачи круглосуточно. Это не богадельня какая-нибудь, а хороший частный пансионат.
Я видела, как у бабушки дрогнули пальцы. Она подняла глаза на сына — не с упрёком даже, а с надеждой. Ждала, что он скажет: «Мама останется дома». Ждала защиты.
Но отец будто не слышал этой немой мольбы.
— Алина, наверное, права, — произнёс он после паузы. — Мам, там тебе будет спокойнее. Под присмотром.
В ту секунду я поняла: если сорвусь, начну кричать, обвинять и требовать, меня просто выгонят. Алина только этого и добивалась. Ей нужно было, чтобы я выглядела истеричкой, которая мешает «счастью» отца.
Поэтому я заставила себя улыбнуться.
— Пап, возможно, в словах Алины есть смысл, — сказала я спокойно, хотя внутри всё кипело. — Давайте вернёмся к этому через неделю. Я как раз закончу проект и смогу всё внимательно посмотреть.
Алина бросила на меня довольный взгляд. Наверное, решила, что я сдалась. Она не знала одного: пять лет назад, когда отец только начал приходить в себя после маминой смерти, я работала в службе безопасности крупного банка. Тогда вокруг него уже появлялись разные женщины — слишком внимательные, слишком ласковые, слишком заинтересованные в «одиноком обеспеченном вдовце». Я завела отдельную папку и проверяла каждую.
Алина, тогда ещё под фамилией Смирнова, тоже попадалась мне в материалах. Её имя всплывало в странной истории с продажей квартиры одинокого профессора в Днепре. Дело быстро замяли, официально никто ничего не доказал, но в архивных следах остался тот самый неприятный осадок, который опытные люди не игнорируют.
В четверг я приехала, чтобы забрать бабушку «на прогулку». Так мы договорились по телефону. Дверь была не заперта, и я вошла без звонка.
Из коридора донёсся крик.
— Сколько можно скулить?! — голос Алины звенел от злобы. — Ты здесь никто, ясно? Этот дом принадлежит Андрею, а скоро будет моим. И если ещё раз полезешь в мои бумаги или счета, отправишься в пансионат и будешь там гнить, пока тебя не забудут. Поняла меня, старая тряпка?
Я ускорила шаг и увидела, как Алина схватила Людмилу Петровну за плечо и резко встряхнула. Бабушка вскрикнула, ноги у неё подкосились, и она стала сползать к полу.
Я ворвалась в коридор и оттолкнула Алину так сильно, что та ударилась спиной о шкаф.
— Ещё раз дотронешься до неё, — сказала я тихо, почти шёпотом, — и пансионат понадобится уже тебе. Только в травматологии.
К вечеру вернулся отец. Алина успела подготовиться: на руке у неё красовался явно нарисованный синяк, лицо было заплаканным, голос дрожал. Она висела у него на груди и всхлипывала, рассказывая, как «злая Мария набросилась на неё», когда она всего лишь хотела дать Людмиле Петровне лекарство.
Отец выслушал её, затем медленно поднял взгляд на меня.