В его глазах стояла такая холодная ярость, какой я прежде у него не замечала.
— Уходи, Мария, — произнёс он глухо. — И впредь не появляйся в этом доме, если Алина тебя не позовёт. Людмила Петровна уедет в субботу. Вопрос закрыт.
Я вышла на улицу почти не чувствуя ног. Во рту появился металлический привкус — от злости я так сильно впилась зубами в щёку, что рассекла её изнутри. Добравшись до машины, я села за руль, но заводить двигатель не стала. Вместо этого открыла багажник и вынула ту самую папку, которую берегла до последнего.
— Что ж, Алиночка, — тихо сказала я, глядя на плотную обложку. — Хотела настоящей войны? Получишь. Посмотрим, как Андрей Михайлович отреагирует, когда узнает, с кем на самом деле делит постель.
После того вечера, когда отец фактически выгнал меня из родного дома, я трое суток почти не смыкала глаз. В голове бесконечно звучал плач бабушки, а перед глазами всплывала самодовольная улыбка Алины. Я понимала: любое неосторожное движение сейчас может окончательно сломать отца. Алина же безупречно изображала оскорблённую невинность — бедную женщину, которую мучает жестокая падчерица.
Мой номер отец заблокировал. Человек, который когда-то за минуту принимал решения на миллионы, теперь не решался сделать ни шага без одобрения своей «вдохновительницы».
Тем временем в доме творилось что-то страшное. Наша бывшая домработница, тётя Надежда, позвонила мне тайком с чужого номера. Голос у неё дрожал.
— Машенька, деточка, я уже не могу молчать, сердце разрывается! Эта… Алина… она Людмилу Петровну в комнате запирает. Говорит, мол, та ходит по дому и всем мешает. А вчера я своими глазами видела, как она бабушкины медали и старые письма в камин кинула. Сказала: «Этот хлам портит минималистичный интерьер».
Меня словно кипятком окатило. Дедовы награды, фронтовые письма — это была не просто память. Это была ткань нашей семьи, наша история, наша кровь. Алина же без малейшего сожаления отправляла прошлое в огонь, расчищая пространство для своих дорогих ваз и безликих дизайнерских безделушек.
Суббота наступила слишком быстро. Я подъехала к дому заранее и остановилась за поворотом, чтобы меня не заметили. Через некоторое время к воротам подкатил потрёпанный микроавтобус без каких-либо обозначений. На «элитный пансионат» он не походил даже отдалённо.
Двое мрачных мужчин вывели Людмилу Петровну, поддерживая её под руки. Бабушка выглядела растерянной и всё время оборачивалась к окнам, будто до последней секунды ждала, что сын выйдет и остановит этот кошмар. Но отец стоял на балконе второго этажа. Алина прижималась к нему плечом, ласково обнимала за спину, что-то шептала ему на ухо и мягко гладила по руке. Он даже не спустился проститься.
Когда микроавтобус тронулся, я поехала следом. Дорога вывела нас в сторону Ровенского района. Мы долго кружили по просёлочным дорогам, пока наконец не оказались у высокого забора, поверх которого тянулась колючая проволока. На воротах висела табличка: «Центр социальной адаптации “Тихая гавань”».
Никакой гаванью там и не пахло. Из-за ограждения доносился собачий лай и глухой равномерный стук, от которого становилось не по себе. Я видела, как Людмилу Петровну завели внутрь. Примерно через час из ворот вышел один из санитаров. Я дождалась его у ближайшего магазина.
— Две тысячи гривен, — сказала я, протягивая деньги, — и ты расскажешь, какой здесь уход за Людмилой Петровной.
Парень усмехнулся, сунул купюры в карман и сплюнул в сторону.
— Уход? Девушка, сюда привозят не лечиться. Сюда сдают тех, от кого хотят избавиться. Здесь не помогают — здесь просто доживают. Телефоны забирают сразу, свидания запрещают под предлогом карантина, который у них никогда не заканчивается. Если через месяц ваша бабушка ещё будет помнить, как её зовут, считайте, ей крупно повезло.
Вернувшись в город, я заперлась в кабинете. Пришло время рассмотреть Алину под увеличительным стеклом. Старые знакомые из службы безопасности банка, несколько осторожных звонков в Днепр — и картина начала складываться.
Алина Смирнова, теперь уже почти невеста моего отца, оказалась не просто любительницей чужих денег. Она была опытной «чёрной вдовой». Пять лет назад в Днепре она устроилась сиделкой к одинокому профессору математики. Детей у него не было, зато была просторная квартира в старом доме в центре города.
Через три месяца профессор внезапно умер. Официальная причина — сердечная недостаточность. За неделю до смерти он успел оформить дарственную на квартиру. Разумеется, на имя Алины Смирновой. Но дальше становилось ещё интереснее: в тот период Алина жила в гражданском браке с неким Максимом В. Помните Максима из истории с нотариусом? Нет, это был другой Максим, но схема до боли похожая. Этот работал в местном агентстве недвижимости.
Квартиру продали за три дня и почти за бесценок. Соседи пытались поднять шум, уверяли, что профессор ни за что не отдал бы жильё посторонней женщине, но эксперты развели руками: документы в порядке, подпись настоящая.
Мне удалось раздобыть фотографию того профессора. На обороте снимка, присланного из архива, была короткая пометка следователя от руки: «Странно: за сутки до смерти заказал доставку энциклопедий. Человек, готовящийся умереть, книги не покупает».
Пока я собирала доказательства, Алина окончательно вообразила себя хозяйкой. Она затеяла ремонт. Рабочие ломали перегородки, выносили на свалку тяжёлую дубовую мебель, которую отец когда-то выбирал вместе с мамой.
Сам Андрей Михайлович менялся с пугающей скоростью. Он исхудал, потускнел, стал похож на собственную тень. Алина посадила его на какую-то «особую программу очищения»: свежевыжатые соки, порошки без внятных этикеток и бесконечные БАДы.
— Андрей, милый, это для сосудов, — сладко ворковала она, подавая ему стакан с мутноватой жидкостью. — После свадьбы мы поедем в клинику в Швейцарию, я уже всё организовала.
Отец становился всё более сонным и безучастным. В офис он ездить перестал, а право подписи временно передал Алине — якобы на период восстановления.
Я приехала в дом под предлогом, что хочу забрать свои старые вещи. Алина появилась на пороге первой и встала так, будто охраняла крепость.
— Мария, твой отец спит.