В тот момент, когда Андрей снова швырнул носки не в корзину для белья, а рядом, а затем нарочно переступил через них, не отводя от меня взгляда, я окончательно поняла: это уже не рассеянность и не усталость. Он будто проверял, где проходит черта, за которую ему всё ещё позволено заходить. Но настоящей причиной моего внутреннего взрыва стали вовсе не эти злосчастные носки, а разговор, услышанный случайно.
Мы собирались на шашлыки к его университетским приятелям. Я задержалась в доме — хотела прихватить плед, потому что по вечерам уже ощутимо холодало. В этот момент до меня донёсся голос Андрея. Он стоял на террасе вместе с Дмитрием и даже не догадывался, что окно в гостиной осталось чуть приоткрытым.
— Слушай, Дмитрий, не знаю, как у вас с Валерией, но моя Екатерина совсем распустилась, — произнёс Андрей таким тоном, будто годами тащил на себе непосильную каторгу. — Готовит когда вздумается, в квартире вечный хаос, за собой смотреть перестала. Я вкалываю без передышки, возвращаюсь домой, а она развалилась на диване с ноутбуком. У неё, видите ли, «творческий застой».
Я замерла, стиснув в руках плед так, что пальцы заболели. Это я перестала за собой следить? Я поднималась в шесть утра, чтобы приготовить ему полноценный завтрак, потому что растворимые каши он терпеть не мог. Я отпаривала его рубашки, пока он спокойно досматривал утренние новости. Я, работая иллюстратором на фрилансе, отказалась от трёх хороших заказов, лишь бы успеть вылизать дом перед приездом его матери, которая всё равно умудрилась обнаружить пыль на люстре.
И после всего этого выходило, что я «распустилась».
По дороге к друзьям Андрей превратился в само обаяние. В машине он положил ладонь мне на колено, улыбался, говорил мягко и почти заботливо.
— Что ты такая зажатая? Улыбнись. Мы же отдыхать едем.
Я не ответила. Весь вечер я просидела с неподвижным лицом и смотрела, как он разыгрывает перед всеми безупречного мужа: подкладывает мне салат, подливает сок, смеётся и рассказывает, какие мы счастливые. От каждого его касания меня начинало мутить.