Всё вокруг казалось сплошной фальшью, спектаклем для чужих глаз, поставленным ради приличия.
Вернувшись домой, Андрей, довольный собой и заметно нетрезвый, тяжело повалился на кровать. Я рядом с ним не легла.
На следующее утро первое, что его насторожило, — тишина кухни. Там не пахло кофе. Кофемашина, вымытая до блеска, стояла выключенная, холодная и будто чужая. На тарелке не было ни румяных сырников, ни аккуратных тостов с авокадо. Зато на столе лежал листок.
«Дорогой муж! Вчера ты очень убедительно рассказал, как невыносимо тебе со мной живётся. Я приняла это к сведению. С сегодняшнего дня освобождаю тебя от тяжкого бремени в виде меня и моего быта. Готовишь, стираешь и убираешь теперь сам. А я ухожу в творческий кризис. С любовью, твоя окончательно распустившаяся жена».
Сначала Андрей только хмыкнул. Ему показалось, что это обычная женская выходка, которая закончится максимум к ужину. Он сходил в ближайший АТБ, взял пачку пельменей и банку пива.
Но день сменялся днём, а моя забастовка не заканчивалась. Более того, я будто ожила.
Я перестала быть бесшумной тенью, которая поддерживает его комфорт. Снова достала кисти. Начала выходить из квартиры: сидела в кофейнях, ходила на выставки, встречалась с подругами. Купила себе платье — просто потому, что вдруг вспомнила, как приятно нравиться самой себе. Волосы снова заблестели, а в глазах появился свет.
У Андрея же начались открытия.
Выяснилось, что рубашки сами не становятся гладкими. Вернее, утюгом он пользоваться умел, но на одну-единственную рубашку потратил сорок минут и три раза выругался. Потом оказалось, что если бросить белое постельное бельё в машинку вместе с красным полотенцем, на выходе получается унылое розовое недоразумение. А еда с доставкой трижды в день обходится так, будто он кормит не себя, а небольшой ресторан.
Квартира быстро погрузилась в беспорядок. Немытая посуда источала такой запах, что соседи уже смотрели на него с подозрением. Пылесос стоял посреди комнаты, как памятник человеческой лени.