Мария Ивановна выходила встречать дочь по субботам.
Когда именно это стало привычкой, уже никто в селе толком не помнил. Прошли годы, потом десятилетия, а она всё так же, в любую погоду, собиралась к полудню на остановку. Лило ли с неба, мело ли снегом, раскисала ли дорога от грязи — Мария Ивановна доставала из шкафа самое приличное пальто, аккуратно завязывала платок и медленно шла к дороге.
Остановка была старая, бетонная, когда-то выкрашенная в синий цвет. От краски остались лишь пятна, облезлые и тусклые, а сама она казалась такой же уставшей и одинокой, как и женщина, которая каждую неделю приходила туда ждать.
Автобус из районного центра появлялся ровно в полдень. Другого рейса в тот день не было. Мария Ивановна всегда приходила заранее, минут за тридцать. Если лавка пустовала — садилась. Если кто-то уже занимал место — стояла рядом, прижимая руки к груди, и смотрела на дорогу.
Потом из-за поворота выползал автобус: гремел железом, надсадно урчал мотором, будто сам еле держался. Двери раскрывались, люди спускались на землю один за другим. Мария Ивановна вглядывалась в лица. В каждую женщину. В каждую фигуру, похожую на ту, которую она хранила в памяти. Но нужной среди приехавших снова не оказывалось.
Автобус закрывал двери и уезжал дальше. Мария Ивановна ещё стояла какое-то время, словно не сразу могла поверить, что и сегодня всё напрасно. Потом разворачивалась и брела домой через всё село: мимо чужих окон, мимо заброшенного клуба, мимо покосившихся плетней и заборов. И всякий раз в голове у неё звучало одно и то же: может быть, приедет в следующую субботу.
Так минуло тридцать лет.
Дочь её звали Викторией. Позже она стала представляться иначе — Викторией Андреевной. Потом снова просто Викторией, только фамилия у неё уже была не отцовская, а новая, городская, звучная. Мария Ивановна сколько ни старалась, так и не смогла удержать её в памяти.
Виктория уехала в Киев в 1992 году — поступать в институт. Ей тогда исполнилось семнадцать. Тоненькая, светловолосая, с длинной косой, в простом ситцевом платье, которое мать сшила ей своими руками. Отца к тому времени уже три года как не было: сердце подвело его в сорок семь, прямо на сенокосе, среди поля.
Провожало её почти всё село. К автобусу вышли соседи. Тётя Зоя принесла узелок с пирожками. Дед Фёдор сунул мешочек сушёной черники. Дядька Олег, неловко кашлянув, протянул сто двадцать гривен — мятые купюры, собранные, видно, по разным карманам. Виктория стояла на ступеньке автобуса, оглядывалась на всех и плакала.
— Мамочка, я приеду на каникулы! Обязательно на первые же! И письма буду писать, каждую неделю!
Мария Ивановна только кивала, стараясь улыбаться. Она гладила дочь по волосам и тихо повторяла:
— Береги себя, доченька. Смотри, береги себя.
Автобус дёрнулся, поднял за собой серую пыль и увёз Викторию.
Поначалу письма действительно приходили часто. Почти каждую неделю. Потом — раз в две. Потом — раз в месяц. Виктория рассказывала о Киеве, об общежитии, об экзаменах, о новых знакомых девчонках. Писала, что учиться нелегко, что денег всё время не хватает, что приходится подрабатывать: то мыть полы, то раздавать листовки у метро.
Мария Ивановна перечитывала эти строки и плакала. Ей виделась дочь — худенькая, в тонком пальтишке, на холодном ветру, с пачкой чужих бумажек в руках. От одной этой картины у неё сжималось сердце.
Она отправляла Виктории всё, что могла наскрести. Деньги, посылки, картошку, банки с огурцами, варенье, сушёную рыбу. Себе оставляла только самое необходимое: немного картошки, луковицу, хлеб. Всё остальное уходило в Киев.
Но со временем письма стали редкими. Сначала одно за полгода. Потом одно за целый год. А после и вовсе наступила тишина.
Мария Ивановна писала сама. Много писала — по два, а то и по три письма в месяц. Просила: «Доченька, где ты? Что с тобой? Ты жива? Здорова? Ответь мне хоть словом. Я не нахожу себе места».
Ответа не приходило.
Тогда она решилась ехать в Киев сама. Это было в 1997 году. Продала корову — последнюю свою кормилицу, купила билет на поезд и почти сутки добиралась в плацкартном вагоне, на верхней полке, не выпуская из рук сумку с гостинцами для дочери.
Киев обрушился на неё шумом, спешкой и людским потоком. Мария Ивановна растерялась среди толпы: вокруг гудели машины, люди куда-то бежали, а под землёй, как ей объяснили, ходили поезда. Она прежде никогда не видела метро.