Мария Ивановна невольно выпрямилась и подняла глаза на экран.
В студии сидела женщина — красивая, уверенная, безупречно одетая. Дорогой костюм, аккуратная укладка, спокойная улыбка, лицо, к которому явно прикасалась рука визажиста. За её спиной мерцали яркие огни, а сама она ровным, поставленным голосом рассуждала о помощи людям, о поддержке детей, о социальной ответственности бизнеса. Говорила, что родилась в самой обычной семье, далеко от больших городов, но сумела всего добиться собственным трудом.
Оператор дал крупный план.
И Мария Ивановна будто окаменела.
Глаза.
Эти глаза она узнала бы среди тысяч лиц. Среди миллионов. Даже если бы увидела их на самом краю света. Серые, точь-в-точь как у отца. И маленькая родинка над левой бровью — крошечная, похожая на каплю.
Это была Виктория.
— Виктория… — едва слышно выдохнула Мария Ивановна. — Девочка моя…
Она поднялась так резко, что табурет скрипнул по полу, подошла почти вплотную к телевизору и протянула руку. Пальцы легли на холодное стекло, за которым дочь улыбалась чужим людям.
С экрана Виктория рассказывала о своём детстве. О «небольшом провинциальном городе», о том, что «родители были простыми людьми и рано ушли», о том, как ей «пришлось самой прокладывать себе дорогу».
Мария Ивановна слушала и не могла поверить, что слышит это наяву.
Обычная семья. Маленький город. Родителей давно нет.
Ни единого слова о селе. Ни одного упоминания о матери, которая столько лет ждала её у дороги. Ни слова об отце, у которого сердце не выдержало тяжёлой работы в поле.
— Доченька, — тихо сказала Мария Ивановна, глядя в экран. — Как же ты так?.. Я ведь ещё жива. Я всё ещё тебя жду.
Передача закончилась, и вместо лица Виктории замелькала реклама. Мария Ивановна выключила телевизор. Потом опустилась на табурет и долго сидела в темноте, не двигаясь, словно боялась спугнуть боль, поселившуюся в груди.
Наутро она пошла к тёте Зое — единственной подруге, которая ещё оставалась рядом на этом свете.
— Зоя, — сказала Мария Ивановна с порога, — я Викторию видела.
— Приснилась? — насторожилась та.
— Нет. По телевизору.
Тётя Зоя отложила вязание, сняла очки и перекрестилась.
— Господи… Ты уверена, что это она?
— Её глаза. И родинка та самая. Тут я ошибиться не могла.
— А про тебя она что-нибудь сказала?
Мария Ивановна помолчала, будто собиралась с силами.
— Сказала. Что родители умерли. Что сама всего добилась. Что родом из маленького города.
Зоя долго не отвечала. Только смотрела на подругу, а потом тяжело вздохнула:
— Вот оно как, значит. Маленький город… А наше село, выходит, уже и не считается. Стыдно ей стало за нас.
— Похоже, стало, — спокойно произнесла Мария Ивановна.
— И что ты теперь делать будешь?
Мария Ивановна повернула голову к окну. За стеклом медленно сыпал снег — крупный, мягкий, красивый, будто всё вокруг пыталось прикрыть белой тишиной.
— Ничего, — сказала она. — Буду ждать.
— Да ведь… — Зоя осеклась, подбирая слова. — Она же тебя, выходит, похоронила. При живой-то тебе. Чего же ты ждёшь?
Мария Ивановна посмотрела на неё так, что Зоя вдруг замолчала. За все тридцать лет дружбы она ни разу не видела у подруги такого взгляда — ясного, холодного и окончательного.
— Она похоронила, — медленно сказала Мария Ивановна. — А я жива. Пока жива — я мать. А мать не умеет не ждать. Ты, Зоя, можешь не ждать. Она тоже может. А я не могу.
Минуло ещё два года.
К остановке Мария Ивановна больше не ходила. Ноги совсем ослабли и уже почти не слушались. Но в её доме по-прежнему всё было приготовлено так, словно дочь могла войти в любую минуту. В шкафу висело маленькое детское платьице Виктории. На комоде лежал её старый школьный портфель. В альбоме хранились пожелтевшие снимки: Виктория в детском саду, Виктория с большими бантами, Виктория на последнем звонке.
Иногда Мария Ивановна открывала альбом и долго перебирала страницы. Порой разговаривала с фотографиями, будто с живой дочерью. А бывало, просто сидела у окна и смотрела на дорогу. Та давно поросла травой, и машины по ней почти не появлялись.
Однажды летом, в душный и жаркий июльский день, у калитки остановился автомобиль. Дорогой, блестящий, такой, каких в их селе почти не видели. Из него вышла женщина в элегантном платье, с дорогой сумкой в руке и тёмными очками на лице.
Она задержалась у калитки и внимательно окинула взглядом двор.