Я возилась у плиты и неторопливо размешивала воскресный борщ, когда лежавший на столе телефон вдруг зажужжал. На экране высветился незнакомый городской номер.
— Марина Викторовна? Добрый день. Вас беспокоит нотариальная контора Савельева. Просим вас в ближайшее время явиться для ознакомления с заявлением о выделении доли в вашей квартире.
Половник едва не выскользнул у меня из пальцев.
— В какой ещё квартире? — переспросила я, и холод неприятно пополз где-то под рёбрами. — У меня одна-единственная квартира. Я прожила в ней тридцать лет. И владелица здесь только я.
— Согласно документам, ситуация иная, — без малейшей эмоции произнёс женский голос. — Обнаружились новые обстоятельства. Ожидаем вас завтра к десяти утра.
Я опустилась на табурет так медленно, будто ноги перестали меня держать. Эту двухкомнатную квартиру на набережной мы с покойным мужем, Андреем, получили ещё в девяностые. Когда пять лет назад его не стало, я оформила жильё на себя. Тогда Максим, мой сын, сам на этом настаивал: мол, мама, живи спокойно, мне ничего не нужно, у нас с Кристиной своя ипотека.
Максим.
Эта мысль кольнула так резко, что я тут же схватила телефон и набрала сына.
— Максим, мне сейчас звонили из нотариальной конторы… Сказали, будто кто-то заявляет права на мою квартиру. Ты случайно не понимаешь, что это за ерунда?
В трубке повисло тяжёлое молчание. Не обычная пауза, а густая, липкая тишина, от которой сердце начало биться чаще. Потом до меня донёсся голос Кристины. Судя по всему, она стояла совсем рядом и говорила нарочно громко, чтобы я услышала каждое слово:
— Скажи ей уже всё, Максим. Хватит прятаться и тянуть время. Мы имеем на эти метры не меньше прав, чем она.
— Мам… — голос сына сорвался и стал каким-то чужим. — Мы завтра тоже придём. Там и поговорим. Оказалось, отец перед смертью оформил один документ… Тот самый, о котором ты почему-то «забыла».
Связь оборвалась. Я слушала короткие гудки и не могла поверить, что всё это происходит со мной. Какой документ? О чём он говорит? Андрей любил меня, берег, мы прожили вместе душа в душу. Или все эти тридцать лет рядом со мной был человек, которого я на самом деле совсем не знала?
До поздней ночи я перерывала старую папку с бумагами. Пальцы дрожали так сильно, что листы выпадали из рук. Только около трёх часов ночи, на самом дне, за свидетельством о браке, я нащупала пожелтевший конверт, которого раньше будто и не существовало. Внутри лежала записка. Почерк был Андрея — широкий, размашистый, до боли знакомый: «Марина, прости. Я не мог поступить иначе. Когда всё узнаешь — не обвиняй сына, он лишь защищает своё…»
К нотариальной конторе я пришла ещё в половине десятого. Ноги были ватными, а записка, спрятанная в сумке, казалась раскалённым углём. В голове по кругу крутились одни и те же вопросы: «Андрей, почему? Что ты скрывал от меня столько лет?»
Максим с Кристиной появились ровно к десяти. Сын отвёл взгляд, нервно одёрнул воротник куртки, потом зачем-то снова поправил его. А Кристина шагала уверенно, с приподнятым подбородком, крепко прижимая к себе толстую кожаную папку. В тот момент она напоминала не родственницу, а хищницу, которая уже почувствовала добычу.
— Здравствуй, мам, — тихо сказал Максим.
— Здравствуй, сынок. Может, теперь объяснишь, что происходит? — Я изо всех сил старалась говорить ровно, но голос всё равно предательски дрожал.
— Марина Викторовна, давайте без театра, — резко вмешалась Кристина и почти оттеснила Максима плечом. — Мы пришли не выяснять отношения. Речь о вашей квартире и о том, кому она принадлежала с самого начала.