— Не одному Андрею Павловичу, — холодно продолжила она. — Вы ведь не забыли его тётю из Киева? Ту, которая оставила ему наследство ещё до того, как вы поженились?
Я словно окаменела. О той женщине я помнила смутно: она умерла незадолго до нашей свадьбы, кажется, за месяц. Андрей тогда уверял, что полученные деньги пошли на первый взнос, на нашу общую квартиру, на наше будущее.
Нас провели в кабинет. Нотариус — сухой, подтянутый мужчина в очках — аккуратно разложил на столе папки и листы.
— Итак, — произнёс он деловым тоном, — поступило заявление от Максима Андреевича о выделении обязательной доли. Основание — вновь обнаруженные обстоятельства. В частности, договор дарения с отложенным правом вступления, оформленный вашим покойным супругом за шесть месяцев до смерти.
— Какой ещё договор? — сорвалось у меня почти криком. — Он не мог ничего дарить! Квартира была нашей совместной собственностью!
— Вот именно здесь вы и ошибаетесь, — Кристина с довольной улыбкой положила перед нотариусом копию пожелтевшего документа. — Андрей Павлович выделил свою часть ещё десять лет назад. Он имел на это право, потому что часть денег была получена им до брака, по наследству. А затем эту долю он подарил Максиму. С условием: сын сможет вступить в права либо после смерти отца, либо в случае, если вы решите продать дачу.
У меня подогнулись колени. Всего месяц назад я сама сказала, что уже не справляюсь с хозяйством и, наверное, стоит продать старую дачу, чтобы помочь Максиму погасить часть ипотеки. Я ведь хотела поддержать сына.
— Значит… — я посмотрела Максиму прямо в лицо, — вы всё это провернули за моей спиной? Пока я сидела у отца в больнице, пока не спала ночами, пока кормила его с ложки, вы оформляли бумаги?
Максим наконец поднял глаза. Но в них не было ни стыда, ни сожаления. Только жёсткая, колючая обида.
— Мам, а ты о нас хоть раз подумала? — глухо сказал он. — Мы вчетвером ютимся в однокомнатной квартире. А у тебя две комнаты и дача. Кристина права: отец хотел, чтобы у меня была защита. Он понимал, что ты начнёшь всё раздаривать кому попало.
— Какая защита, Максим? — едва слышно выдохнула я. — Это мой дом. Я здесь каждый угол знаю. Эти шторы я сама выбирала, когда ты ещё школьником был…
— Шторы заменим, — резко бросила Кристина. — Скажите ей главное, — обратилась она к нотариусу. — Мы не ограничиваемся выделением доли. Мы будем добиваться раздела лицевых счетов. Максим имеет право вселиться в одну из комнат. Либо мы готовы выкупить вашу часть по кадастровой стоимости. Сами знаете, дом старый, сумма получится небольшая. На комнату где-нибудь на окраине вам хватит.
Воздух в кабинете будто закончился. Мой сын, мой мальчик, которого я растила, отказывая себе во всём ради его учёбы, курток, ботинок и кружков, сидел рядом и молча кивал, пока его жена фактически выгоняла меня из собственного дома.
— Максим, — я протянула к нему руку. — Ты понимаешь, что сейчас делаешь? Ты выставляешь меня на улицу?
— Мам, ну не начинай, — пробормотал он, отводя взгляд. — Никто тебя не выставляет. Просто нам нужно больше места. Ты переедешь в маленькую комнату, а мы с Кристиной и детьми займём большую. Или возьми деньги и купи себе что-нибудь скромнее. Зачем тебе одной две комнаты?
И тут я вспомнила записку Андрея: «Не вини сына, он просто защищает своё…» Теперь эти слова прозвучали совсем иначе. Это был не Андрей, пытавшийся защитить Максима.