— Поэтому я ухожу, — продолжила Марина всё тем же ровным голосом. — У меня на сегодня записан спа-салон, массаж спины, а после — обед с подругой из института в центре. Вернусь примерно к семи. Очень рассчитываю, что к тому времени ваши гости уже разойдутся, а кухня будет отмыта с нормальным средством.
Она поднялась из-за стола, спокойно взяла с тумбочки сумку и направилась к двери, не ускоряя шаг. Игорь засеменил следом по коридору, запутываясь в домашних штанах и размахивая руками так, будто пытался остановить поезд.
— Марина, подожди! — почти взвизгнул он. — Я сейчас маме позвоню! Всё ей расскажу, как ты над нами издеваешься! Она тебе такого никогда не забудет!
— Звони хоть маме, хоть в горсовет, — отозвалась Марина уже из тамбура. — Деньги переведи до двенадцати, Игорёк. Если не переведёшь, в понедельник я подаю в суд на раздел счетов и совместного имущества. Квартира, напомню, куплена в долях, а твой автокредит на машину до сих пор не закрыт и оформлен именно на тебя. Удачного тебе семейного торжества.
Замок щёлкнул сухо и окончательно.
Игорь остался в прихожей один. Тишина вокруг будто звенела. Несколько минут он стоял, не двигаясь, и смотрел на закрытую дверь, словно ожидал, что она сейчас сама распахнётся и Марина вернётся, посмеявшись над шуткой. Но дверь не открылась.
Наконец он резко дёрнул плечом, развернулся и пошёл обратно на кухню. Там, не найдя лучшего выхода для ярости, с силой пнул пустой мешок из-под картошки. Мешок жалко шуршал по полу, а Игорь тяжело дышал, чувствуя, как внутри у него сталкиваются две одинаково неприятные силы: уязвлённая гордость и панический страх перед материнским гневом. Позвонить Валентине и признаться, что жена оставила его один на один с горой продуктов и пустым столом, значило собственноручно подтвердить свою полную беспомощность. Антон потом будет ржать над ним месяцами, а мать начнёт пить корвалол прямо во время разговора, громко вздыхая в трубку.
Игорь постоял ещё немного, потом со злостью стянул со спинки стула синий брезентовый фартук, перекинул его через голову, кое-как завязал на спине жёсткие тесёмки и подошёл к столу, заваленному мясом, овощами и упаковками.
Следующие четыре часа стали для него отдельным кругом домашнего ада.
Сначала он взялся за утку. Сырая птица оказалась скользкой, тяжёлой и совершенно непокорной. Она выскальзывала из рук, жир летел на стол и на пол, а нож, тупой и неудобный, то и дело намертво застревал в суставах. Игорь ругался шёпотом, дёргал тушку, обжигался собственным раздражением и всё больше понимал, что между «поставить в духовку» и «приготовить праздничную утку» существует пропасть.
Потом он принялся чистить картошку. Тут выяснилось, что кожуру можно снимать так, что вместе с ней уходит добрая половина клубня. Раковина быстро забилась грязными очистками, вода перестала нормально уходить, а вокруг образовались мутные лужицы. Игорь пытался подцепить мусор пальцами, морщился, снова хватался за нож и срезал ещё больше, чем раньше.
Кусок свинины он поставил тушиться на сковороде, но, увлёкшись борьбой с картошкой, забыл налить масло. Минут через пятнадцать кухню заволокло плотным сизым дымом. Запах был таким едким, что защипало глаза. Под потолком истошно заверещал датчик пожарной сигнализации. Игорь метался от плиты к окну с мокрым полотенцем, кашлял, махал им над головой и одновременно пытался снять сковороду с конфорки. В процессе он обжёг пальцы, выругался уже вслух и чуть не уронил всё на пол.
О слоёном салате, а тем более о домашнем торте, речи уже не шло. Пачка майонеза лопнула у него прямо в руках, заляпав фартук, столешницу и пол жирными белыми пятнами. Игорь несколько секунд смотрел на это поражённо, будто майонез совершил личное предательство, потом схватил тряпку и только сильнее размазал всё по линолеуму.
Ровно в два часа дня в коридоре бодро зазвенел дверной звонок.
Игорь застыл посреди разгромленной кухни.
Вид у него был такой, словно он не готовил обед, а выбирался из пожара. Лицо блестело от пота, на щеке тянулась чёрная полоса сажи от пригоревшей сковороды, палец был наспех перемотан пластырем, под которым пульсировал глубокий порез от разделочного ножа. Из широко распахнутой духовки тянуло палёными перьями, сырым жиром и чем-то безнадёжно испорченным.
Звонок повторился.
Игорь обречённо поплёлся открывать.
На пороге стояла вся праздничная делегация. Первой, как и полагалось, возвышалась Валентина — в своём лучшем люрексовом кардигане, с высокой лакированной причёской и выражением лица, будто она прибыла не в гости, а на торжественный приём. За ней топтался довольный Антон в новой кожаной куртке, с начатой бутылкой сладкого вермута в руке. Позади мужа виднелась Дарья в светлом брючном костюме; она нервно удерживала двух сыновей-погодков — семи и восьми лет, которые уже пытались протиснуться в квартиру раньше взрослых.
— Ну вот и мы! — громко объявила Валентина, входя в прихожую и подставляя щёку для поцелуя. — Еле добрались, пробки ужасные, я вся на нервах. Игорёк, а что это у вас в подъезде так гарью несёт? У соседей проводка вспыхнула?
Она замолчала на полуслове, наконец рассмотрев старшего сына.
— Сынок… — Валентина медленно подняла брови. — Ты почему в фартуке? А где Марина? Почему хозяйка гостей у двери не встречает? Пальто у людей не принимает?
Антон, стоявший за матерью, вытянул шею, заглянул через плечо брата в квартиру, втянул носом воздух и вдруг громко, раскатисто заржал.
— Ничего себе! Брат, ты что, в повара подался? Мама, посмотри на него: стоит, как матрос на камбузе, весь в копоти! А твоя хозяйка где красоту наводит?
— Проходите в комнату, — мрачно буркнул Игорь, старательно не встречаясь ни с кем глазами. — Марина… уехала по срочным делам. На работу вызвали. Там что-то с сервером случилось, авария какая-то.
Гости шумной толпой ввалились внутрь. Дети сразу с визгом рванули в гостиную, даже не подумав разуться, и по дороге бросили куртки прямо на пуфик. Дарья недовольно скривилась, снимая туфли.
— Вот прекрасно, — сказала она с раздражением. — А я с утра специально почти ничего не ела, место берегла под Мариночкины салаты. Игорь, скажи честно, морепродукты хоть готовы? Детей тоже кормить надо, они всю дорогу изнылись.
Вся компания двинулась на кухню и дружно остановилась на пороге.
Зрелище открывалось поистине грандиозное. Пол был усеян картофельными очистками, перемешанными с разводами майонеза. В раковине высилась гора грязных мисок, сковородок, ножей и ложек. На подоконнике одиноко стояли упаковка уже нарезанного магазинного батона и открытая банка шпрот, из которой масло медленно капало прямо на светлый пластик. На плите печально шипела сковорода с кусками свинины, обугленными с одного края и подозрительно сырыми с другого. Из духовки выглядывала бледная недопечённая утка с чёрным хвостом, распространяя тяжёлый запах сырого мяса и горелого жира.
— Господи, помилуй… — прошептала Валентина и медленно опустилась на кухонный стул, хватаясь за сердце. — Это что тут было? Игорёк, ты хочешь сказать, что невестка бросила тебя одного у плиты в день семейного праздника?
— Я сам решил приготовить, — попытался выкрутиться Игорь. — Хотел вас порадовать.
Но голос предательски дрогнул, и прозвучало это совсем неубедительно.
— Сам он решил! — Валентина всплеснула руками, мгновенно забыв о своих больных ногах. — Да ты до женитьбы яичницу без моей подсказки пожарить не мог! Это она, змея, тебя довела! Специально сбежала, чтобы нас унизить! Чтобы показать, будто родня ей костью в горле стоит! Родные люди приехали, можно сказать, раз в кои-то веки, а на столе пусто: уголь, сырое мясо и позорище!
— Дарья, нарежь хоть колбасы какой-нибудь, — хмуро сказал Антон, плюхаясь на стул и локтем отодвигая пакет с немытыми овощами. — У меня уже желудок к спине прилип. Ну и порядки у вас, брат. Моя бы только попробовала так взбрыкнуть — быстро бы с чемоданом к родителям поехала, уму-разуму учиться.
Следующие полтора часа больше походили не на праздник, а на поминки по несостоявшемуся застолью. Дарья с кислым лицом отмыла одну сковородку, кое-как порезала недожаренную свинину и накидала в общую тарелку огурцы с помидорами, даже соль не поставив рядом. Дети носились по квартире, оставляя за собой крошки батона на ковре в гостиной. Валентина беспрерывно причитала, промакивая совершенно сухие глаза уголком бумажной салфетки и проклиная современное воспитание молодых женщин.
Игорь сидел на краешке табурета, бледный и опустошённый, сжимая в кармане телефон. Аппарат уже дважды коротко вибрировал: банк настойчиво сообщал о минусовом балансе после того, как он, испугавшись суда, всё-таки перевёл жене требуемые пятнадцать тысяч двести гривен.