— Дмитрий, объясни мне без нервов: почему соседка интересуется, с чего это твои родственники уже вторые выходные подряд устраивают отдых на моей даче?
Ольга стояла в центре кухни, сжимая в ладони телефон, и смотрела на мужа так, словно перед ней вдруг оказался не человек, с которым она прожила много лет, а какой-то посторонний мужчина, неумело изображающий близкого.
Дмитрий не сразу отозвался. Он сидел за столом, маленьким ножом срезал кожуру с яблока и всем своим видом показывал, будто вопрос обращён куда угодно, только не к нему.
— Какие родственники? — произнёс он слишком спокойным голосом.
Ольга неторопливо опустила телефон на столешницу.
— Даже не пробуй делать вид, что не понимаешь. Нина Викторовна с соседнего участка только что звонила. Спрашивает, почему я сама не приезжаю, если у меня на даче который день живут люди. В прошлые выходные, говорит, видела твою сестру с детьми. А в эти — твою мать с какими-то женщинами. Ты сейчас будешь убеждать меня, что она всё это выдумала?
Дмитрий прекратил чистить яблоко. Лезвие негромко стукнуло о разделочную доску.
— Ольга, ну зачем ты сразу так? Они же ненадолго туда заезжали.
— Кто именно?
— Мама с Кирой… Потом Марина приезжала.
Ольга коротко кивнула, будто не его объяснение приняла, а окончательно убедилась в собственных догадках.
— Значит, соседка ничего не сочинила.
— Не сочинила, — Дмитрий развёл руками. — И что теперь? Это же не чужие люди.
Ольга усмехнулась, но в этом звуке не было ни тени веселья. Она подошла к раковине, открыла кран, почти сразу перекрыла воду и снова повернулась к мужу. Её руки не находили покоя: пальцы то сжимались, то распрямлялись, словно она удерживала себя от того, чтобы сказать лишнее.
— Осенью я ясно сказала: на мою дачу без моего приглашения никто не ездит. Ты был рядом. Ты соглашался. Ты при всех произнёс, что я права. Или забыл?
Дмитрий устало провёл пальцами по переносице.
— Помню.
— Тогда объясни, почему они там оказались?
— Потому что мама попросила ключи.
— И ты их отдал.
— Ольга, это моя мать.
— А дача — моя.
Он скривился, будто она произнесла что-то мелочное и неприятное.
— Опять началось. Твоя, твоя. Никто у тебя её не забирает.
— Забирают не только через документы, Дмитрий. Иногда у человека отнимают тишину, личное пространство, силы, время и право самому решать, кто входит в его дом.
Он тяжело выдохнул.
— Ты всё раздуваешь.
Ольга внимательно посмотрела на него. Она не повышала голос, но мышцы на лице напряглись, а взгляд стал таким жёстким и прямым, что Дмитрий первым отвёл глаза.
— Значит, раздуваю. Отлично. Тогда завтра утром мы едем туда вместе и посмотрим, насколько я преувеличиваю.
— У меня завтра дела.
— Тогда поеду без тебя.
— Ольга…
— Нет, Дмитрий. Сейчас меня точно не надо уговаривать.
Она забрала телефон со стола и вышла из кухни. Дверью не хлопнула, наоборот — прикрыла её почти бесшумно, аккуратно, и от этого Дмитрию стало ещё неуютнее. С громкой ссорой он бы справился. На крик можно ответить криком, можно спорить, оправдываться, перебивать. А с таким ровным холодом спорить было невозможно.
Дача перешла Ольге от деда. Небольшой крепкий дом на надёжном фундаменте, участок с яблонями, старенькая баня, сарай, где хранились инструменты, и узкая плиточная дорожка к калитке — та самая, по которой Ольга в детстве носилась с разбитыми коленками. Все бумаги были оформлены исключительно на неё. В наследство она вступила давно, задолго до нынешних семейных разногласий, и Дмитрий прекрасно понимал: это не совместно нажитое имущество, не общая семейная забава и не место, куда можно раздавать доступ по доброте душевной.
Первые годы после свадьбы эта дача особенно никому не требовалась. Родня Дмитрия появлялась пару раз за лето: помогали поставить мангал, сидели за столом, фотографировались возле яблони и разъезжались по домам. Ольга не возражала. Ей даже было приятно, когда дом наполнялся голосами, если гости относились к её пространству с уважением и не забывали, что находятся не у себя.
Но со временем всё пошло иначе.
Сначала золовка Марина попросилась приехать на один день с детьми. Младший, по её словам, сопливил, старшей хотелось «подышать свежим воздухом», а у самой Марины якобы раскалывалась голова от городской духоты. Ольга согласилась. Только этот один день незаметно растянулся на три. Дети носились по участку, швыряли фантики возле теплицы, нашли в сарае старый надувной круг и распороли его о торчащий гвоздь. Марина тем временем лежала в тени, листала телефон и повторяла, что дети у неё «просто очень подвижные».
Когда они уехали, Ольга почти два часа собирала мусор, оттирала липкие пятна с кухонного стола, вытряхивала песок из покрывала и искала по всему участку исчезнувшую садовую перчатку. Дмитрий тогда виновато улыбался и пытался сгладить ситуацию:
— Ну это же дети. Что с них спросишь?
Ольга промолчала. Она лишь молча вынесла к машине два набитых пакета мусора.
Через неделю нагрянула свекровь, Галиина Сергеевна. Причём не одна, а с двумя приятельницами со своего двора. Заранее она, разумеется, не спросила. Просто позвонила, уже стоя возле калитки.
— Олечка, мы тут неподалёку оказались. Открывай, а то женщинам неловко на солнце стоять.
Никакого «неподалёку», конечно, не было. От города до дачи ехать почти полтора часа. Но устраивать выяснение отношений у калитки при посторонних женщинах Ольга не стала. Открыла и впустила.
Галиина Сергеевна сразу повела себя так, будто прибыла с проверкой. Грядки, по её мнению, были «не как у нормальных людей», яблоню следовало «по-человечески обрезать», в доме оказалось «слишком пусто», а чайник — «совсем неудобный». Её подруги сначала робели, но быстро освоились. Уже к вечеру они доставали из сумок контейнеры с едой, раскладывали всё на столе и рассуждали, что место у Ольги хорошее, только хозяйской руки здесь явно не хватает.
После их визита осталась целая гора немытой посуды, крошки на полу, грязные отпечатки обуви в прихожей и сломанная ручка у старого шкафчика. Галиина Сергеевна только отмахнулась:
— Да ничего страшного. Димочка потом починит.
Димочка, естественно, ничего не починил. В следующие выходные Ольга сама купила новую ручку и прикрутила её на место.
Потом всё закрутилось по кругу. Деверь Игорь приезжал «буквально на пару часов» с приятелем и задерживался до темноты. Марина снова привозила детей. Галиина Сергеевна объявлялась с подругами. Иногда предупреждали за час до приезда, иногда не предупреждали вообще. Стоило Ольге отказать, как начинались обиды. Дмитрию звонили отдельно и жаловались, что его жена стала слишком важной, что «раньше была проще», что дача всё равно простаивает, а людям хочется выбраться на воздух.
К лету Ольга вымоталась окончательно.
Она работала технологом на производстве, часто задерживалась допоздна, и дача для неё была не повинностью, а единственным местом, где можно было наконец выдохнуть. Не принимать гостей. Не накрывать на стол для чужих аппетитов. Не присматривать за детьми Марины. Не слушать бесконечные замечания свекрови. Просто приехать, открыть дом, пройти босыми ногами по траве, полить цветы, сесть на крыльце и услышать, как вечером за забором перекликаются птицы.
Но каждый её приезд всё чаще превращался не в отдых, а в уборку после чужого веселья.
Однажды она приехала в воскресенье вечером, после того как Марина с детьми в субботу «ненадолго заезжала». В кухне стоял кислый запах испортившегося салата, в мусорном ведре торчали пустые упаковки, возле дивана валялась пара детских носков, а на крыльце кто-то оставил стакан с присохшими остатками сока. В бане мокрые полотенца были брошены прямо на лавку. Из сарая исчезли новые перчатки и секатор.
Ольга остановилась посреди дома и медленно огляделась. Сначала сняла с плеча сумку. Потом вынула из неё мусорный пакет. А затем вдруг застыла, не доведя движение до конца.
Именно в эту минуту она поняла: если сейчас снова молча начнёт всё отмывать, собирать, складывать и чинить, то дальше будет только хуже. Её окончательно запишут в человека, который обязан приводить дачу в порядок после каждого чужого отдыха.
Осенью она позвала всех к себе домой. Не на дачу — именно в квартиру, чтобы разговор не перетёк в очередные посиделки за столом. Пришли Галиина Сергеевна, Марина, Игорь и Дмитрий. Детей Марины оставили с её бывшим мужем, и Ольга была этому рада: обсуждать взрослые границы под детский шум она не хотела.
Говорила она ровно, без истерик и упрёков:
— С сегодняшнего дня на дачу можно приезжать только по моему приглашению. Не после звонка от калитки. Не через Дмитрия. Не потому, что «она всё равно пустая». Это мой дом и мой участок. Я не хочу приезжать туда и убирать после того, как кто-то отдохнул.
Первой вспыхнула Галиина Сергеевна. Лицо у неё пошло пятнами, пальцы крепко вцепились в ручку сумки.
— Хорошо ты устроила. Значит, мы теперь посторонние?
— Я этого не говорила.
— А что тогда? По приглашению! Родных людей только гордячки по приглашению принимают.
Марина тоже не стала молчать.
— Оль, ну ты уже перегибаешь. Мы же не специально что-то портим.
— Но беспорядок после вас остаётся каждый раз.
— У тебя просто требования слишком высокие.
Ольга перевела взгляд на Дмитрия. Он сидел рядом, молчал какое-то время, а потом всё-таки сказал:
— Мама, Марина, Ольга права. Дача принадлежит ей. Если она просит предупреждать заранее и приезжать только тогда, когда она разрешит, значит, так и будет.
Ольга тогда даже растерялась от неожиданности. Дмитрий редко шёл против матери. Обычно он пытался сгладить углы, перевести разговор в шутку, пообещать каждому то, что тот хочет услышать, а потом надеялся, что всё как-нибудь само уляжется. Но в тот вечер он поддержал её так твёрдо, что Ольга впервые за долгое время почувствовала облегчение.
Галиина Сергеевна обиделась, а Марина выбрала демонстративное молчание.