Я не успела даже расстегнуть куртку. Телефон затрезвонил ровно в тот момент, когда я одной рукой пыталась стащить с ноги сапог, а другой удерживала пакет с покупками, который норовил выскользнуть. На дисплее высветилось: «Мама». Вторник, половина восьмого вечера. Я только вернулась с работы после восьми часов в торговом зале, ноги ныли так, будто я весь день таскала ящики.
Пакет я поставила прямо на пол в прихожей, опустилась на пуфик и приняла вызов.
— Мария, привет. Ты уже дома?
Мамин голос звучал чересчур оживлённо. Я хорошо знала этот тон: обычно так она разговаривала, когда решение уже принято, а мне теперь предстояло лишь плавно к нему подвести.
— Только вошла. Что-то случилось?
— Да нет, ничего такого. Мы тут с отцом поговорили и подумали. В общем, бабушку нужно перевозить к тебе.
Я молча уставилась на пакет. Сверху лежали пачка творога и пучок укропа — холодный, влажный, только что из магазинного холодильника. В голове мелькнуло: надо срочно разобрать продукты, иначе зелень к утру поникнет. А мама тем временем спокойно говорила о бабушке, будто речь шла о перестановке мебели.
— В смысле — ко мне? — переспросила я.
— В самом прямом смысле. У тебя двухкомнатная квартира, живёшь одна, одна комната всё равно пустая. А мы с отцом в однокомнатной ютимся. Нам куда её девать? На кухне стелить?
Мне тридцать четыре. Я работаю администратором в продуктовом супермаркете. Смены постоянно скачут: то дневные, то вечерние, иногда выпадают и выходные. Заработок обычный, без роскоши, но на жизнь мне хватает. Квартира принадлежит мне: две комнаты в панельной девятиэтажке на окраине города. Она появилась после развода. Мы с бывшим мужем продали нашу общую трёхкомнатную, я вложила свои сбережения и купила эту, а он забрал свою часть деньгами.
С тех пор прошло уже четыре года. Я живу одна, детей у меня нет. Вторая комната и правда почти не использовалась: там стоял шкаф с одеждой, велотренажёр, купленный когда-то по акции и опробованный от силы пару раз, да коробки с зимней обувью.
Но мама произнесла это так, словно эта комната давно перестала быть моей и превратилась в семейный резерв.
— Ты же понимаешь, — продолжила она, — бабушке восемьдесят три года. Одной ей всё труднее. У неё третий этаж, лифта нет, ты сама знаешь. Она уже и в магазин спускается через силу. А у тебя лифт есть. Да, девятый этаж, зато по лестнице ходить не надо.
— Мам, ты сейчас серьёзно? Лифт в моём доме — это уже веский довод?
— А разве нет? Между прочим, очень существенный. И потом, у тебя две комнаты. Ты одна. Что для тебя изменится?
Где-то на заднем плане в трубке послышался отец. Он что-то невнятно пробормотал. Мама на мгновение замолчала, прислушиваясь к нему, а потом добавила:
— Отец говорит, что это ненадолго. Пока ей совсем плохо не стало. А дальше посмотрим.
— Почему тогда не забрать её к вам? — спросила я.
— Мария, ну включи голову. У нас комната шестнадцать квадратов и кухня шесть. Ты же была у нас, сама видела. Куда мы её положим? На раскладушку посреди прохода?
Я ничего не ответила. Всё ещё смотрела на пакет, потом наклонилась и вытащила укроп.
— Бабушка вообще знает, что вы это обсуждаете?
Мама тяжело выдохнула.
— Пока нет. Мы хотели сначала с тобой договориться.
Вот оно. «Сначала с тобой договориться». На деле это означало: они уже всё решили, а от меня ожидалось только согласие.
— А отец сам что думает? — уточнила я.
— Я же тебе сказала: он не против. Считает, что так будет правильно.
Правильно. Это слово неприятно кольнуло. Я вдруг вспомнила, как два года назад попросила отца помочь с ремонтом в ванной. Тогда он ответил: «Мария, квартира твоя, сама и разбирайся. У меня спина, мне тяжести нельзя». Ремонт я оплачивала из своих денег, сама искала мастера и рассчитывалась за каждый час работы. А теперь, выходит, квартира уже не совсем моя — раз вопрос касается общей семейной необходимости.
— Мам, давай я завтра перезвоню, ладно? Я только с работы, устала. Мне нужно спокойно подумать.
— А что тут думать? Бабушка тебе не посторонний человек.
— Я и не говорю, что посторонний. Но мне всё равно надо подумать.
— Думай. Только не затягивай. Мы хотели перевезти её уже на этих выходных, пока погода нормальная.
После этих слов мама отключилась.
Я ещё какое-то время сидела в прихожей с телефоном в руке. На экране светилась заставка: часы, дата и значок приложения нашего магазина — корзинка с зелёным яблоком. Потом я всё-таки переоделась, разобрала покупки, убрала еду в холодильник и поставила чайник. Села на кухне с чашкой и стала прокручивать разговор снова и снова.
Мама всю жизнь проработала бухгалтером в управляющей компании. Квитанции, начисления за коммунальные услуги, цифры, таблицы, перерасчёты. Она привыкла всё измерять, упорядочивать и искать наиболее рациональное решение. В её представлении свободная комната была просто незанятой площадью, чем-то вроде пустого склада, куда можно поставить нужную вещь. И неважно, что эта «вещь» — живой человек. Моя бабушка. Та самая, которая в детстве забирала меня после школы, кормила горячим борщом и рассказывала, как когда-то работала в проектном институте, стояла у кульмана и чертила детали для насосов. Мама таких вещей будто не принимала в расчёт, потому что в её системе координат чувства никогда не имели большого веса.
Я не стала ждать следующего дня и сама набрала бабушкин номер.
Она ответила не сразу. Гудки тянулись долго, и я уже успела представить, как она медленно идёт по коридору. Наконец в трубке раздалось её дыхание — чуть сбившееся, усталое.
— Машенька, я в ванной была, не услышала. Как ты, деточка?
Я сразу увидела перед собой её квартиру: узкий длинный коридор, вешалка у двери, старая банкетка, на которую бабушка всегда клала телефон, когда разговаривала. И обои — бежевые, в мелкий цветочек, давно выцветшие, но аккуратные.
— Бабуль, у меня всё нормально. А ты как себя чувствуешь?
— Да ничего, живу потихоньку. Сегодня один рецепт искала.