Я из-за него все ящики перетрясла, все старые бумажки пересмотрела. А вчера, между прочим, котлеты жарила — те самые, которые ты любишь: из куриного фарша, с луком. Такие мягкие вышли, сочные. Приехала бы — я бы тебе свеженьких нажарила.
— Бабуль, — осторожно начала я, — ты никогда не думала о том, чтобы перебраться к кому-нибудь? Может, тебе одной уже тяжеловато?
На том конце повисла пауза. Не длинная, но такая, после которой сразу понимаешь: человек не просто подбирает слова, а успевает что-то внутри себя решить.
— Перебраться? — наконец переспросила она. — Это куда же? К матери твоей? Там и так развернуться негде.
— Ну… если ко мне?
— К тебе? Мария, ты что такое говоришь? — в её голосе прозвучало даже не возмущение, а испуг. — У тебя своя работа, свои дела, молодая жизнь. Куда я тебе там? Не выдумывай. Я пока ещё на ногах, сама справляюсь.
— Я просто спросила. Если вдруг что-то понадобится — ты скажи, ладно?
— Скажу, скажу. А ты сама-то как питаешься? Небось опять на работе чем попало перебиваешься. Ты у меня и так худющая, я же знаю.
Мы ещё немного поговорили — минут десять, не больше. Она расспрашивала про мой магазин, жаловалась, что фиалка на кухонном окне никак не хочет цвести, рассказывала, как пересаживала герань. Я слушала её и всё яснее понимала: этот человек никуда уезжать не собирается. Для бабушки её маленькая квартира была не просто жильём. Это были сорок лет, уложенные в стены, шкафы, скрип половиц и запах старой мебели. Там прошла её жизнь после смерти деда, там я делала первые уроки, там отмечали мой выпускной. Она помнила каждую трещинку на лестничной площадке, каждый звук в подъезде, каждую соседскую дверь.
Для неё переезд означал бы не смену адреса. Это было бы как отрезать кусок себя.
Но мама с отцом, кажется, даже не пытались на это посмотреть.
Через пару дней позвонил папа. Был вечер пятницы, около девяти. Я как раз наводила порядок в прихожей: вытащила все коробки с обувью, перебирала старые пары, часть уже сложила в пакет на выброс.
— Мария, привет, — сказал он без долгих вступлений. — Мать просила узнать, ты решила что-нибудь?
Я опёрлась плечом о дверной косяк и прикрыла глаза.
— Пап, я всё обдумала. Я не готова.
— Что значит — не готова?
— То и значит. Я не могу забрать бабушку к себе.
Он замолчал. В трубке слышался телевизор: чьи-то громкие голоса, музыка, перебивающие друг друга участники какой-то передачи.
— Ты сейчас серьёзно? — голос отца сразу стал холоднее и жёстче. — Она пожилой человек. Ей помощь нужна. Неужели ты этого не понимаешь?
— Понимаю. Но я живу одна. У меня работа, смены часто до вечера. Если я в магазине до десяти, кто будет с ней дома?
— Попроси, чтобы тебя поставили в дневные смены. Поговори с начальством.
— Пап, это не так просто. График составляют заранее, на месяц. В смене семь человек. Если меня убрать с вечера, всё придётся переделывать.
— Значит, придумай что-нибудь другое. Ты уже не маленькая.
Вот это я слышала всю жизнь. «Ты уже не маленькая». Когда в десять лет просила помочь с задачами. Когда в пятнадцать не знала, куда поступать. Когда в двадцать пять разводилась и делила вещи с бывшим мужем. Всегда одно и то же. Я была достаточно взрослая, чтобы самой выпутываться из любых неприятностей, но почему-то недостаточно взрослая, чтобы иметь право отказать родителям.
— Дело не в том, маленькая я или нет, — сказала я. — Я просто не хочу.
Тишина в трубке стала почти ощутимой. Потом отец медленно произнёс:
— Значит, не хочешь.
— Не хочу.
— Ладно. Передам матери.
И он отключился.
На следующее утро, в субботу, я поехала к бабушке. Не предупредила заранее — просто собралась и вышла. По дороге зашла в свой же магазин, взяла творог, сметану и нарезной батон. Потом поднялась пешком на третий этаж.
Бабушкина дверь всё ещё была обита старым дерматином, как будто из другого времени. По краям материал местами истёрся почти до ткани. Я нажала на звонок, работающий от батарейки, и через несколько секунд услышала знакомые шаркающие шаги.
Дверь распахнулась. Бабушка стояла в халате и, увидев меня, всплеснула руками.
— Машенька! Ты почему не позвонила? Я бы хоть подготовилась!
— Бабуль, ну что ты. Я же не с проверкой, просто зашла тебя проведать.
Она сразу засуетилась, забрала у меня пакет и повела на кухню. На плите тихо побулькивала кастрюля, по квартире тянуло варёной курицей.
— Бульон варю, потом суп сделаю, — пояснила она. — Садись, сейчас чайник поставлю.
Я устроилась за старым кухонным столом. Пластиковая поверхность была накрыта клеёнкой в крупную клетку. На своём месте стояли солонка-уточка и перечница-грибок — эти вещи я помнила ещё с тех лет, когда едва доставала подбородком до края стола.
— Бабуль, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.
Она обернулась от плиты, сразу насторожившись.
— Что случилось?
— Мама хочет, чтобы ты переехала ко мне.
Бабушка медленно опустилась на табуретку. На лице у неё появилось растерянное выражение.
— А почему именно к тебе?
— Потому что у меня две комнаты и я живу одна. А у них однокомнатная квартира.
Она какое-то время молчала, глядя в сторону окна. Потом покачала головой.
— Нет. К ним в однушку я тем более не поеду. А к тебе — зачем? Ты молодая, у тебя своя жизнь. Я не стану тебе мешать.
— Я и не говорю, что ты должна ехать. Просто хочу, чтобы ты знала: мама с папой уже всё решили за нас, а меня просто поставили перед фактом.
Бабушка тяжело вздохнула и поправила полы халата.
— Мария, они всегда так делали. Ты ещё маленькая была, а они уже всё за тебя решали. Помнишь, как тебя в музыкальную школу записали? Ты ведь не хотела. А мать сказала: «У Ирочки дочка играет, а наша чем хуже?»
Я помнила. Три года за пианино, которое я терпеть не могла, бесконечные гаммы и слёзы перед зачётами.
— Я сказала маме, что не заберу тебя к себе, — тихо произнесла я. — Не потому, что ты мне не нужна. И не потому, что я тебя не люблю. Просто это неправильно.
Бабушка посмотрела на меня внимательно. Глаза у неё были светлые, голубые, почти прозрачные от возраста, но взгляд оставался ясным и цепким.
— Правильно, — сказала она после паузы. — Я ещё в своём уме. Как-нибудь сама.
Потом мы пили чай. Бабушка достала из холодильника те самые куриные котлеты, разогрела их в микроволновке и поставила передо мной тарелку, будто я снова была школьницей, прибежавшей к ней после уроков. Я ела, а сама думала, что мама, скорее всего, уже кипит от злости и ждёт моего звонка.