Тем же вечером я сама набрала мамин номер.
— Мам, я сегодня заезжала к бабушке.
— Ну и? — отозвалась она ровно, почти ледяным тоном.
— Она никуда переезжать не собирается. Ни ко мне, ни к вам.
— Мало ли, что ей взбрело в голову. Она уже пожилая, рядом с ней должен быть кто-то из своих. А если ночью станет плохо? Кто прибежит?
— У неё телефон под рукой. И соседка есть, Ирина Павловна, они через стену живут, постоянно общаются.
— Ирина Павловна ей никто, посторонний человек. А ты — внучка. Родная кровь.
У меня внутри будто медленно поднялся тяжёлый ком.
— Мам, а ты сама давно к ней приезжала? Не по необходимости, не что-то завезти или забрать, а просто посидеть, поговорить?
На другом конце провода повисло молчание.
— У меня работа, Мария. Я тоже не железная, я устаю.
— Я тоже работаю. И тоже устаю. Но всё равно нахожу время заехать.
— Мария, ты сейчас меня обвинять решила?
— Я не обвиняю. Я просто задаю вопрос.
Мама шумно выдохнула. Протяжно, со свистом — так она всегда делала, когда начинала нервничать.
— Значит, слушай. Мы с отцом подумали и считаем, что бабушке лучше жить у тебя. Это самый нормальный вариант. Место у тебя есть. Ты одна. Неужели для родного человека жалко выделить комнату?
— Дело не в комнате, мам. Если бабушка переедет ко мне, мне придётся полностью перестраивать свою жизнь. Менять график, отказываться от командировок и обучения. Я раз в квартал езжу в областной центр на курсы для администраторов. В прошлый раз нас учили работать с новым кассовым оборудованием. Мне это нужно для работы. Если бабушка будет у меня, я не смогу так уезжать.
— Что-нибудь придумаете. Может, я на эти дни буду приезжать.
— Ты правда сможешь? У тебя же работа, ты сама только что сказала.
Снова тишина.
— Мам, — произнесла я уже спокойнее, — вы хотите просто переложить всё на меня. Чтобы я подстраивалась, меняла смены, отказывалась от поездок, ухаживала. А вы при этом продолжали жить как жили. Так вам удобно. Ты это понимаешь?
— Ты стала думать только о себе, — тихо сказала она. — Семья для тебя, выходит, уже ничего не значит.
И сразу отключилась.
На следующий день позвонил отец. Я как раз была в магазине и проверяла выкладку на полках. В зале гудели покупатели, громыхали тележки, кто-то спорил у кассы. Я ушла в подсобку и прикрыла за собой дверь.
— Мария, мать из-за тебя вся на нервах. Ты вчера ей наговорила лишнего.
— Пап, я никого не оскорбляла. Я сказала, как вижу ситуацию.
— Ситуацию она видит… Красиво звучит. А про семью ты подумала? Бабушке восемьдесят три года. Сколько ей ещё осталось? Ты хочешь, чтобы она сидела одна в пустой квартире?
В подсобке пахло картоном, пылью и стиральным порошком: у стены стояли неразобранные коробки с бытовой химией. Я смотрела на стеллаж с ценниками и пыталась понять, какими словами объяснить взрослому человеку, моему собственному отцу, что я не обязана жить по чужому решению. Что моя жизнь — не запасной вариант для их удобства.
— Пап, а почему бы тебе самому к ней не переехать? Хотя бы на время. Поживи рядом, помоги.
— Ты издеваешься? У меня работа. И твоя мать здесь. Я не могу всё бросить.
— А я, значит, могу?
— У тебя свободная комната! — он сорвался почти на крик. — Свободная, понимаешь? Что тут сложного?
Я закрыла глаза и медленно вдохнула.
— Понимаю. Комната есть. А меня как будто нет. Будто существует только эта комната, а я — приложение к ней.
Отец замолчал. Потом заговорил уже тише:
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно. Вы всё решили без меня. Просто поставили перед фактом. При этом ни ты, ни мама не собираетесь менять собственную жизнь. Вам проще передать ответственность мне. А я так не хочу.
— Ну и живи дальше одна в своей квартире, — бросил он.
Связь оборвалась.
Я ещё несколько секунд стояла в подсобке, глядя на экран телефона. На заставке снова была корзинка с яблоком. Я работаю в продуктовом магазине. Каждый день вижу сотни людей: они покупают хлеб, молоко, крупу, сахар, корм для котов. У каждого за плечами свои заботы, болезни, долги, ссоры. Но едва ли кто-то из них задумывается, что администратор супермаркета — тоже человек, у которого есть границы и право сказать «нет».
Я сунула телефон в карман форменных брюк и вернулась в торговый зал. Нужно было проверить, вынесли ли акционный сахар.
Через неделю, в пятницу, после смены я поехала к бабушке. Она открыла мне в старом халате, но выглядела уставшей: лицо было припухшим, глаза — красноватыми, словно она плохо спала или долго плакала.
— Бабуль, что у тебя случилось?
Она только отмахнулась.
— Да мать твоя приезжала. Позавчера.
— Зачем?
— Уговаривать меня.
Я прошла на кухню. На столе стояла немытая чашка, рядом — тарелка с подсохшей кашей.
— Рассказывай.
— Приехали вдвоём, с отцом твоим. Сели вот тут и начали: переезжай, не упрямься, одной тебе тяжело. Я им говорю — не хочу. А они своё: тебе нужна помощь, нельзя в таком возрасте быть одной. Я спрашиваю — какая помощь? Я сама хожу, готовлю, убираю. А твоя мать мне и говорит: «Мария тебя брать не хочет, представляешь? Родная внучка отказывается».
У меня будто что-то внутри резко провалилось вниз.
— Она именно так сказала?
— Слово в слово. Я ей объясняю: Мария не отказывается, это я сама не хочу никуда ехать. А она отвечает: «Это она тебя настроила».
Бабушка умолкла и отвернулась к окну. За стеклом виднелась соседняя панельная девятиэтажка и старый тополь, выросший почти вплотную к дому. Его ветви подбирались к стеклу так близко, будто пытались заглянуть внутрь.
— Мария, я не хочу, чтобы вы ругались, — сказала бабушка наконец. — Она мне дочь, он зять. Ты мне внучка. Я всех вас люблю. Но переезжать я не стану. Ни к тебе, ни к ним. Пока сама на ногах держусь — буду жить здесь.
Я подошла и обняла её. От бабушки пахло тем самым стиральным порошком, который она покупала всю жизнь, и ещё чуть-чуть — мятой.