Её помощь быстро перестали воспринимать как добровольный жест расположения. В глазах новой родни это словно превратилось в открытую кредитную линию без лимита, по которой никто и не думал возвращать долг, не говоря уже о процентах.
Когда Валерия развелась и начала демонстративно страдать, всем своим видом показывая, что ей «совершенно некуда податься» и вообще необходимо время, чтобы «понять себя», Марина пустила её в свою студию, купленную как инвестиция. Разумеется, без оплаты. Валерия «понимала себя» почти год, а заодно постепенно превратила квартиру в склад: свозила туда старые стулья, коробки с зимними вещами, какие-то пакеты, которые «потом обязательно разберёт».
Когда Светлана Юрьевна стала жаловаться, что огород окончательно вытянул из неё все силы, Марина без лишних разговоров оплатила ей две недели отдыха в дорогом загородном спа-комплексе. Ей казалось, что это обычная забота о старшем человеке.
Но, как водится, чем больше даёшь людям с потребительским складом характера, тем быстрее они начинают считать чужую щедрость не подарком, а положенной им нормой.
Кроссовер, который свекровь с такой лёгкостью обозвала «железякой, что только пылится», вовсе не был ненужной игрушкой. Это была машина отца Марины, умершего несколько лет назад. Автомобилю было всего три года, он был в идеальном состоянии, с ухоженным салоном, где до сих пор едва уловимо держался запах кожи и отцовского одеколона. Марина принципиально не продавала эту машину. Иногда ездила на ней за город, вывозила собак на природу, вовремя проходила техобслуживание и следила за каждой мелочью. Для неё это была не техника, а память. И вся семья прекрасно знала, что именно эта машина для неё значит.
Однако у Светланы Юрьевны замысел присвоить кроссовер созревал уже месяца три. Марина замечала, как постепенно расставляются нужные акценты: Валерия громко жалуется в прихожей, что после дороги у неё ноги стёрты чуть ли не до крови; свекровь тяжело вздыхает за столом; на кухне обрываются разговоры, как только Марина появляется на пороге.
В голове Светланы Юрьевны давно и прочно укоренилась простая схема: если у невестки есть вещь, которой она не пользуется каждую минуту, значит, эта вещь автоматически становится «общесемейной». Марина ведь обеспеченная. Ей, мол, всё равно не убудет.
И теперь этот тщательно подготовленный спектакль дошёл до своей кульминации — прямо при гостях.
На Марину смотрели два десятка человек. Тётушки из Полтавы понимающе покачивали головами, дядя Анатолий уже потянулся к рюмке, явно собираясь выпить за семейную взаимовыручку и великодушие.
Но на лице Марины не появилось ни смущения, ни растерянной улыбки. Она спокойно смотрела на свекровь, и в этом взгляде уже не было прежней попытки понравиться. Там читалась ледяная ясность человека, который вдруг увидел перед собой не «вторую маму», а ловкого мелкого воришку, решившего действовать на публику.
— Светлана Юрьевна, — произнесла Марина ровно, но в её голосе отчётливо звякнула сталь. — Напомните, пожалуйста, в какой именно момент моё имущество стало вашим? Я, наверное, пропустила этот трогательный этап семейной приватизации.
Улыбка свекрови на секунду съехала с лица, но тут же вернулась обратно, превратившись в выражение наивной простоты.
— Ой, Мариночка, ну зачем ты сразу такими умными словами бросаешься? Какая ещё приватизация? — Светлана Юрьевна всплеснула рукой, будто призывая всех присутствующих подтвердить её правоту. — Что ты цепляешься на ровном месте? Машина стоит без дела, пылится. Железо и железо! А девочке до работы добираться не на чем. В семье принято помогать, мы ведь не посторонние. Сегодня ты выручила, завтра тебя кто-то выручит.
Валерия, уловив, что тщательно выстроенная сцена начинает разваливаться, мгновенно перешла к запасному номеру — роли оскорблённой жертвы. Она картинно всхлипнула и дёрнула мать за рукав.
— Мам, ну я же просила тебя не поднимать эту тему! — голос Валерии дрожал от обиды, слишком показной, чтобы быть настоящей. — Я же говорила: не надо просить! Я знала, что она из-за любой мелочи удавится. Не нужна мне её машина, слышишь? Я лучше пешком буду ходить, чем терпеть такое унижение!
За столом зашевелились. Кто-то осуждающе цокнул языком, кто-то многозначительно переглянулся. Дмитрий, до этого старательно изображавший предмет интерьера, наконец подал признаки жизни. Он наклонился к Марине совсем близко и прошипел ей в ухо, пахнув коньяком.