— Наташ, я заберу пять мешков. Не гляди на меня так: у тебя в подполе картошки полно.
Андрей произнёс это прямо с порога, даже не потрудившись снять куртку. Ирина, стоявшая за его плечом, тут же принялась копаться в сумке. Перекладывала там что-то с места на место, хотя Наталья прекрасно понимала: искать ей там нечего.
Наталья поставила чайник на плиту. Осторожно, почти бесшумно, чтобы даже крышка не звякнула. Пальцы вдруг стали непослушными, будто чужими.
— Какие ещё пять мешков, Андрей?
— Твой семенной картофель. Зорька. Я же тебе по телефону говорил.
— Ты сказал, что заедете чаю попить.
— Ну так заехали. И чаю, и картошки взять. Одно другому не мешает.
Он коротко рассмеялся и опустился на табурет возле печи — так же, как садился всегда, с самого детства, когда приходил к старшему брату. Табуретка жалобно скрипнула. Сергей сидел у окна и возился с ремнём от старого полушубка. Даже головы не поднял.
— Андрей, это семенная картошка. Её берегут для посадки. Я всю зиму её перебирала, каждую клубень руками проверяла. У нас под картофель десять соток, а мешков всего восемь.
— Так мне тоже для посадки. Я же не на еду прошу.
— У тебя дача шесть соток.
— Вот именно, всего шесть. Мне много и не требуется.
— Пять мешков на шесть соток?
Андрей перевёл взгляд на жену. Ирина лишь чуть повела плечами, будто заранее снимала с себя всякое участие.
— Ладно, четыре.
Сказал он это таким тоном, словно совершал невероятно щедрый поступок.
— Чего ты к словам придираешься? Родной человек приехал, а ты считаешь, будто в магазине стоишь.
Наталья хотела ответить, уже раскрыла рот, но тут же сомкнула губы. В груди поднялось горячее, тяжёлое, обжигающее. А наружу вырвалось только одно:
— В прошлом году ты два мешка увёз. Обещал вернуть до осени.
— Увозил. И что теперь?
— Не вернул.
— Наташ, ну ты тоже скажешь. Вернул бы, если б не закрутился. Работа, дом, мать на руках. Ты даже не представляешь, как мне тяжело.
Мать на руках. Наталья сжала в пальцах край полотенца. Уж она-то как раз представляла. Мария Павловна уже два года жила у младшего сына, и Наталья хорошо знала, кто на самом деле ухаживает за свекровью. Ирина и сейчас молча смотрела в пол.
Сергей наконец отложил ремень в сторону.
— Наташ… Ну дай им пару мешков. Не обеднеем.
Она медленно повернулась к мужу. Он смотрел не на неё — на собственные руки. Пальцы огрубевшие, в мозолях и трещинах, под ногтями чёрная кайма земли, которую уже ничем не отмыть до конца.
— Пару? — тихо переспросила она.
— Ну да.
— А мы чем сажать будем?
— Докупим.
— На какие деньги, Серёжа?
Он не ответил. А Андрей тем временем поднялся и направился в сени, туда, где под широкими досками была крышка подпола. Шёл неторопливо, уверенно, по-хозяйски. И Наталья вдруг увидела эту походку со стороны. Так ходят не в гостях. Так ходят у себя дома.
— Стой.
Андрей обернулся, всё ещё улыбаясь.
— Да брось ты, я сам достану. Серёга, где фонарик?
— Андрей, стой.
Улыбка на его лице стала уже, холоднее. Наталья вышла следом в сени и встала прямо на крышку подпола — на те самые широкие доски, которые Сергей собственноручно обтёсывал двадцать лет назад. Колени у неё мелко дрожали, и она только надеялась, что под длинной юбкой этого не заметно.
— Сегодня ты ничего отсюда не возьмёшь.
— Наташ, ты чего?
— Ничего. Просто не возьмёшь.
В доме мгновенно сделалось тихо. Только чайник на плите начинал глухо шуметь. Ирина тоненьким голосом пробормотала, что, наверное, им уже пора ехать. Андрей не шелохнулся. Он смотрел на жену брата так, словно видел её впервые в жизни.
— Понятно. Бывает, значит, и в людях жадность просыпается. А я думал, ты не такая.
— Я такая же, какой всегда была.
— Вот именно.
Он резко повернулся к кухне.
— Серёга, а ты чего молчишь? Это чей дом — твой или её?
Сергей вышел в сени и остановился в дверном проёме.
— Не повышай голос, Андрей.
— Я голос не повышаю. Я спрашиваю.
Сергей промолчал. Наталья ждала, что он скажет ещё хоть что-нибудь. Любое слово. И это ожидание оказалось самым мучительным.
Андрей застегнул куртку до самого подбородка.
— В субботу приеду с ребятами. Баню затопим. Надеюсь, хоть в этом ты мне не откажешь?
Они уехали. Во дворе хлопнули дверцы машины, мотор сердито заурчал. Наталья всё ещё стояла на крышке подпола, пока чайник на плите не засвистел так пронзительно, будто уже не мог терпеть. Только тогда она вернулась на кухню и сняла его с огня.
После их отъезда она ещё долго не могла заставить себя сесть. Белая машина Андрея с вмятиной на правом крыле давно скрылась за поворотом, а Наталья всё ходила по кухне кругами: протирала и без того чистый стол, переставляла кружки, поправляла полотенце. Сергей ушёл в сарай. Оттуда доносился металлический грохот — то ли он действительно что-то искал, то ли просто шумел, чтобы не слышать повисшей в доме тишины.
Когда за окном сгустились сумерки, Наталья взяла фонарик, подняла крышку подпола и спустилась вниз. Лестница, как всегда, жалобно поскрипывала под ногами. Внизу тянуло сыростью, землёй и чуть сладковатым яблочным запахом. У стены ровным рядом стояли восемь мешков. Наталья присела, развязала ближайший и вынула одну картофелину. Небольшую, с куриное яйцо, плотную, здоровую, с белыми ростками, которые только-только начали проклёвываться. Зорька. Этот сорт они с Сергеем завели ещё при старом председателе, а потом берегли сами: каждую осень отбирали лучшие клубни, не ленились, не жалели времени. Этой картошке было почти столько же лет, сколько их Дарье.
Клубень лежал в ладони тёплый, будто живой. И Наталья вдруг заплакала. Без звука, без всхлипов — слёзы просто сами покатились по щекам. Она вытерла их рукавом и тут же разозлилась на себя. Из-за картошки, что ли? Но она прекрасно понимала: не из-за картошки. Картошка только стала последней каплей. А до неё годами собиралось другое.
Баня, например. Сергей поставил её в девяносто восьмом, сам, своими руками, брёвнышко к брёвнышку, всё лето возился. Андрей полюбил эту баню с первого же пара. Стал приезжать раз в две недели, а летом и того чаще. Всегда по субботам, всегда с приятелями и почти всегда без предупреждения. Если и звонил, то уже из машины, когда подъезжал к селу. Сергей с утра таскал воду, рубил дрова, топил печь. Наталья после школьной столовой, где с семи утра стояла у плиты, возвращалась домой и снова принималась готовить. Нарезать, пожарить, накрыть, подать. Потом отмыть полы в предбаннике, собрать мокрые простыни, выстирать их, высушить, выгладить. Друзья Андрея благодарили её: «Спасибо, хозяюшка». А сам Андрей хлопал Сергея по плечу и уверял, что лучшей баньки во всей округе не найти. За все эти годы он не привёз ни одного полена. Ни одного веника тоже.
И это было далеко не всё. Лопата, которую Андрей сломал и оставил обломок прямо на крыльце. Бензопила, вернувшаяся без цепи. Два лета подряд Сергей ездил в Сумы перекрывать крышу на его даче. Тратил выходные, отпуск, силы; потом неделю ходил согнувшись от боли в спине. Андрей каждый раз тяжело вздыхал: сейчас, мол, с деньгами туго, но осенью обязательно рассчитается. Осень приходила, проходила, за ней наступала новая. Зато машина у него почему-то появилась свежая.
Наталья никогда не подводила такие счёты при людях.