И вслух она их не произносила. В Полтаве так не делают: здесь чужая жизнь будто лежит на ладони, и стоит только бросить неосторожное слово о родственниках, как к вечеру уже все будут знать, переглядываться и многозначительно качать головами. Да и Сергей с малых лет был приучен отступать. Мать постоянно твердила: Андрей слабее, Андрею надо помочь, а ты, Серёжа, старший, ты выдержишь. Вот он и выдерживал — год за годом, почти полвека.
Наталья затянула мешок, выбралась из подпола и опустила крышку. Несколько секунд стояла неподвижно, глядя на грубые доски под ногами. Потом прошла на кухню, налила себе чаю и, поколебавшись, поставила вторую чашку для Сергея.
Вернулся он уже затемно. У рукомойника долго тёр ладони, словно пытался смыть не землю, а что-то такое, что водой не берётся. Потом молча сел за стол. Наталья поставила перед ним картошку с котлетой, подвинула хлеб. Сергей взял вилку, но тут же положил её обратно.
— Ты сердишься?
— Нет.
— Сердишься.
— Серёжа, я не сержусь. Я просто устала.
Он кивнул так, как кивают человеку, услышавшему от врача неприятный диагноз. Покрутил вилку между пальцами.
— Он мне всё-таки брат.
— Я помню.
— Мать очень переживёт, если мы с ним разругаемся.
— А меня кто-нибудь спросит, переживу я это или нет?
— Наташа…
— Нет, теперь ты меня выслушай. Он стоял на моём крыльце и называл меня жадной. Ты ему сказал только: «Не кричи, Андрей». А мне — ничего. Совсем ничего. Я стояла на этих досках и ждала от тебя хоть одного слова.
— Я растерялся. Не понял, что надо сказать.
— Эту фразу я слышу уже много лет.
Сергей болезненно поморщился, но возражать не стал. Где-то за окном коротко тявкнула соседская собака и сразу смолкла. На стене в кухне ровно отстукивали ходики.
— Когда отца не стало, мне шестнадцать было, — наконец заговорил он. — Андрею десять. Мать тогда сказала: теперь ты старший, теперь ты за него отвечаешь. Я это на всю жизнь запомнил. Будто и правда всё время должен за него отвечать.
— Ты отвечал за него, когда ему было десять. Но ему уже пятьдесят пять.
— Пятьдесят пять, — повторил Сергей тихо, словно только сейчас осознал возраст брата.
— Я понимаю, он не со зла. Он просто привык. Привык, что ему можно. А почему можно? Потому что я молчу. И ты молчишь.
— И чего ты от меня хочешь?
Наталья задумалась. Она и сама не сразу могла подобрать простые слова для того, что копилось в ней годами.
— Хочу, чтобы хоть что-то у нас было своим. Баня — наша. Картошка — наша. Руки, которыми всё это сделано, — тоже наши. Чтобы человек приходил и спрашивал, можно или нельзя. Чтобы спасибо говорил.
— Спрашивал… Он же родной. Что ему спрашивать?
— Родной человек тоже спрашивает. Если он действительно человек.
Сергей отодвинул тарелку.
— Я подумаю.
— Подумай.
Он поднялся, вышел на крыльцо и долго стоял в темноте. Из окна Наталья видела только его спину — широкую, чуть согнутую, с устало опущенными плечами. Потом он медленно направился к сараю.
Ночью она лежала рядом и слышала, что он не спит. Сергей лежал на спине, смотрел в потолок и вздыхал осторожно, будто боялся её потревожить. Наталья не шевелилась и не подавала виду, что всё слышит. Впервые за долгие годы она легла в постель почти без привычного чувства вины. Почти. Где-то глубоко под рёбрами всё равно оставалась тонкая ледяная заноза, и называлась она: «А вдруг я всё-таки неправа?»
В понедельник в школьной столовой Наталья чистила картошку на сорок детей и никак не могла сосредоточиться. Нож то и дело соскальзывал. Один раз она даже задела палец — неглубоко, но кровь выступила, пришлось заклеивать пластырем.
Валентина Юрьевна, соседка и сменщица, долго поглядывала на неё искоса, а потом всё-таки не удержалась:
— Слышала, Андрей твой приезжал.
— Уже и ты знаешь?
— Маня с почты машину его видела. Белую, с вмятиной сбоку. Потом заметила, как он назад ехал, весь красный. Ну, я и догадалась.
— Вот она, жизнь в Полтаве. На одном конце кашлянешь — на другом уже здоровья желают.
Валентина Юрьевна рассмеялась, но почти сразу стала серьёзной.
— Из-за чего поругались?
— Из-за картошки. Семенной хотел забрать пять мешков.
— Пять? А ты что?
— Не дала.
Валентина Юрьевна положила нож на стол и посмотрела на Наталью таким взглядом, каким смотрят на человека, решившегося на то, на что сама годами не решалась.
— Правильно сделала. Я свою сестру десять лет кормила. Каждое лето приезжала с тремя внуками: то варенье ей, то огурцы, то картошку мешками в багажник. Десять лет подряд. А потом сказала: Елена, всё, больше не дам. Знаешь, что услышала?
— Что?
— Что я зачерствела. Что раньше была доброй, а теперь меня будто подменили.
— И дальше?
— А ничего. Третий год не приезжает. На Новый год звонит, разговаривает сухо, будто с чужой. Жалею ли? Бывает, жалею. Зато сплю теперь спокойнее.
Наталья молча водила ножом по картофелине.
— А мне кажется, будто я сама от себя что-то отрезала.
— Не ты отрезала, Наташа. Ты просто перестала держать то, что давно тянула на себе. Это разные вещи.
— Для него не разные.
— Для него, может, и не разные, — согласилась Валентина Юрьевна. — Только это уже его дело.
В дверь заглянула завуч, спросила, как там с обедом, и разговор пришлось оборвать. Наталья бросила очищенную картофелину в таз. Вода там была прозрачная, картошка лежала ровная, белая. Столовская, не семенная. Такую было не жалко. Наталья посмотрела на неё и вдруг подумала, как странно всё устроено: чужую картошку чистишь спокойно, а свою отдавать — до слёз больно. Почему так, она не понимала. Просто взяла следующую.
В среду вечером позвонила Дарья. Она звонила всегда по средам и воскресеньям, ровно в восемь, и Наталья за десять минут до звонка уже садилась возле телефона, как школьница перед уроком. Дарье было тридцать три. Она жила в Житомире, работала бухгалтером и говорила быстро, по-городскому.
— Мам, у тебя голос какой-то странный.
— Обычный голос.
— Мам.
Наталья вздохнула и рассказала всё. Про пять мешков, про подпол, про Сергея с ремнём в руках. Дарья слушала молча, не перебивала ни разу. А когда мать закончила, произнесла только:
— Ну наконец-то.
— Что значит «наконец-то»?
— Мам, я пятнадцать лет смотрю, как дядя Андрей у вас распоряжается, будто у себя дома. Просто молчала, потому что это ваши отношения. Но ты всё правильно сделала. Это называется личные границы.
— Какие ещё границы? Понапридумывают слов.
— Слова новые, а смысл старый. Ты имеешь право сказать «нет». Даже родственникам. Особенно родственникам.
— У нас так не принято.
— А тебе самой как? Удобно так жить или нет?
Наталья не ответила. Смотрела на клеёнку с подсолнухами, у которой один угол уже совсем вытерся.
— Мам, это ваше имущество. Ваша баня, ваша картошка. Дядя Андрей же не полезет к тебе в шкаф за кофтами?
— Ещё чего не хватало.
— А в подпол лезет. Разница где?
— Разница в том, что кофты он не носит.
Дарья рассмеялась, и Наталья невольно тоже улыбнулась. Потом дочь притихла, и в трубке стало слышно, как у неё за спиной что-то звякнуло.
— Мам, а папа что сказал?
— Думает.
— Долго ещё будет думать?
— Он всю жизнь думает.
— А бабушка?
— Что бабушка?
— Ну она же у дяди Андрея. Он может через неё давить на вас. Или начать решать, когда вам можно приезжать к ней.