Валентина Петровна поднималась затемно. Ровно в шесть — не по будильнику, а по старой привычке, которая за полвека сельской жизни будто вросла в кости. Накидывала выцветший халат, тихо шаркала на кухню и ставила чайник. За окном нехотя светлело: октябрьское утро было серым, сырым, с низким небом, мелкой моросью и голыми ветвями берёз за покосившимся забором. Она щёлкала выключателем и опускалась за стол.
Одна.
Дом стоял давний, но ещё надёжный — его муж поднимал собственными руками, когда они оба были молодыми и сильными. Три комнаты, печка, застеклённая веранда. Когда-то тут гремел детский смех, пахло свежей выпечкой, а по утрам трое мальчишек носились по комнатам так, что стулья падали на пол. Теперь в доме поселилась тишина. Лишь настенные ходики мерно отмеряли минуты — сухо, ровно, будто им было всё равно.
Валентина Петровна наливала себе чай. Всегда в одну и ту же кружку.
На столе, у самой стены, стояли три фотографии в деревянных рамках. Дмитрий — старший. Андрей — средний. Алексей — младший. На снимках они были совсем другими: юными, нарядными, улыбающимися — выпускной, свадьба, армейская форма. Старуха брала то одну рамку, то другую и протирала стекло рукавом халата, хотя пыли там почти не было. Просто так сложилось. Небольшой утренний обряд, которого она сама уже не замечала.
Сыновья звонили нечасто.
Дмитрий — примерно раз в две недели. Разговор занимал пять минут, не больше.
— Мам, как ты там? Давление проверяла? Деньги нужны?
— Не надо, Дмитрий, у меня всего хватает.
— Ну ладно, тогда. Целую, мам.
И сразу короткие гудки.
Андрей набирал реже — где-то раз в месяц. Говорил тоже наспех, чаще о своём: работа, поездки, дети простыли, времени совсем нет.
— Мам, ты держись там, хорошо? Всё, мне уже бежать.
Алексей, самый младший и самый сердечный для неё, появлялся в телефоне реже всех. Три раза за год — на день рождения, на Новый год и на Пасху. Его голос всегда звучал торопливо, будто он чувствовал неловкость.
— Мам, привет. У тебя всё нормально? Ну и слава Богу. Люблю, целую.
На этом всё заканчивалось.
К себе её никто не приглашал.
Дмитрий жил в Киеве, работал в строительной фирме и занимал там приличную должность. У него была просторная четырёхкомнатная квартира, жена, двое детей — места хватало с запасом. Но однажды, когда Валентина Петровна осторожно сказала:
— Может, я к вам на зиму переберусь?
сын замялся.
— Мам, ты же понимаешь, у нас ремонт… Да и дети маленькие, шуму много. Ты ведь к городу не привыкла. Давай как-нибудь позже.
Это «позже» так и не наступило.
Андрей обосновался в Днепре. Работал наладчиком на заводе, часто уезжал на смены, крутился как мог. У него были жена и сын-подросток. Квартира, конечно, меньше, чем у старшего, но при желании для матери место нашлось бы. Валентина Петровна однажды спросила очень аккуратно, почти виновато. Андрей ответил без долгих объяснений:
— Мам, мне самому тесно. И Ирина… ты же знаешь, вы с ней совсем разные.
Она знала. Ирина её не жаловала. Даже не то чтобы ненавидела — просто не принимала. Считала свекровь деревенской, старомодной, с нелепыми привычками и вечными «как раньше было». Валентина Петровна не сердились. В глубине души она и сама думала, что отстала от нынешней жизни.
Алексей жил в соседней области, работал программистом из дома и снимал квартиру с девушкой. Ни семьи, ни детей — казалось бы, самый свободный из всех. Но и он ни разу не сказал: «Мам, приезжай». Даже вскользь не предложил.
А она не просилась.
Не такой она была человек. С молодых лет держалась одного правила: если нужна — сами позовут, а навязываться, унижаться и выпрашивать место рядом нельзя. Так учила её мать, так Валентина Петровна и прожила.
Мужа не стало, когда Алексею было всего пять лет. Он сорвался с крыши — помогал соседям чинить кровлю, нога поехала, и всё оборвалось в один миг. Валентина Петровна осталась с тремя мальчишками на руках. Ей тогда было тридцать три. При людях она слёз не показывала. Плакала только ночью, уткнувшись лицом в подушку, чтобы сыновья ничего не услышали. А днём работала где придётся: дояркой, поварихой в школьной столовой, санитаркой в больнице. Бралась за любую тяжёлую работу, лишь бы дети были сыты и обуты.
И ведь подняла всех. Все трое получили образование, устроились, встали на ноги и разъехались по городам. А она осталась там, откуда их когда-то провожала.
Иногда к ней заглядывали соседки — такие же пожилые женщины, такие же одинокие, каждая со своей обидой в сердце. Садились на кухне, пили чай, обсуждали болезни, внуков, цены в магазине и то, как трудно теперь жить на пенсию. Валентина Петровна в такие минуты обычно лишь сидела рядом, стараясь держаться спокойно.