И уже после этого она выдохнула почти беззвучно, так, что сыновьям пришлось наклониться ближе:
— Господи… чем же я заслужила такую радость?
В палате будто всё замерло. Слышался лишь ровный писк прибора, отсчитывающего её сердцебиение, и за стеклом тихо скрёбся о подоконник мокрый снег.
— Мам… — Дмитрий заговорил, но голос у него предательски дрогнул. — Какая радость? Ты же в больнице. Тебе плохо было. О каком счастье ты говоришь?
— О таком, — Валентина Петровна едва заметно улыбнулась. — Вы приехали. Все трое. И рядом стоите. Я ведь столько лет об этом просила… столько лет хотела увидеть вас вместе. Значит, Господь всё-таки услышал.
Алексей вдруг опустился прямо на колени возле кровати, словно ноги больше не держали его.
— Мам, прости нас, — выговорил он глухо. — За то, что редко звонили. За то, что к себе не звали. За то, что оставили тебя одну. Прости, мамочка… пожалуйста, прости.
Она посмотрела на него и улыбнулась — слабо, только уголками губ. Но в этой едва заметной улыбке было столько тепла и тихого света, что у всех троих перехватило горло.
— Да за что же вас прощать? — прошептала она. — Вы мои дети. А детям положено разлетаться. На то им и крылья даны. Лишь бы живы были. Лишь бы здоровы. А всё прочее… разве оно имеет значение?
И тут Андрей не выдержал. Взрослый мужчина, которому уже исполнилось сорок четыре, мастер-наладчик, привыкший справляться с любыми трудностями, заплакал, прижавшись лицом к материнскому плечу. Дмитрий отвернулся к окну и долго стоял, сдерживая рыдания, но плечи его всё равно вздрагивали. Алексей сидел на полу рядом с койкой, сжав голову руками.
А Валентина Петровна, слабая, почти прозрачная от болезни, всё равно находила силы гладить их по волосам. Ладонь её едва касалась сыновей, но в этом прикосновении было всё, чего им не хватало много лет.
— Мальчики мои… родные мои мальчики…
Домой Валентину Петровну отпустили только через три недели.
За это время братья успели сделать, кажется, невозможное. Дмитрий поднял на ноги лучших специалистов, разговаривал с неврологами, узнавал про восстановление и договаривался о дальнейшей реабилитации. Андрей съездил в деревню, растопил печь, привёл дом в порядок, наносил дров и заполнил погреб продуктами. Алексей же снял жильё неподалёку от больницы и приходил к матери каждый день, не пропуская ни одного посещения.
Но важнее всего было другое: впервые за долгие годы они действительно поговорили друг с другом и приняли общее решение.
В день выписки Дмитрий осторожно взял мать под руку и сказал:
— Мам, мы тут всё обсудили. Переезжай к нам. В Киев. Там врачи сильные, клиники хорошие, восстановление можно нормально организовать.
— Или ко мне, — сразу возразил Андрей. — У нас спокойнее, не такая суета. Воздух чище. Я с Ириной уже поговорю, всё устроим.
— А можно ко мне, — быстро добавил Алексей. — Я сниму квартиру побольше. Двухкомнатную. Одна комната будет твоя, другая моя. Я рядом буду.
Валентина Петровна слушала их и только тихонько улыбалась.
— Сынки мои… — наконец сказала она. — Я домой хочу. В свой дом. Там каждая вещь мне знакома. Там ваш отец жил. Я без него тридцать пять лет прожила в этих стенах — и ещё поживу, сколько Бог даст. А вы… вы просто приезжайте. Хоть раз в месяц. Только не по одному, а все вместе. Договорились?
— Договорились, — в один голос ответили братья.
И впервые за очень долгое время они рассмеялись не неловко, не через боль, а по-настоящему.
Весной, в мае, когда снег окончательно сошёл, земля подсохла, а на берёзах показалась нежная молодая зелень, старый дом на краю деревни снова наполнился голосами.
Дмитрий приехал с женой и детьми. Андрей привёз жену и сына. Алексей появился с невестой. Во дворе под яблоней поставили большой стол, накрыли его всем, что нашлось и что привезли с собой. Валентина Петровна сидела во главе — в новом платке, посвежевшая, с румянцем на щеках и таким счастливым лицом, будто в дом вернулась сама жизнь. Внуки носились по двору, звенели стаканы, от мангала тянуло шашлыком, а на тарелках пахла свежая зелень.
— Ну что, мам, — Дмитрий поднял стакан с чаем, — спасибо тебе.
— За что же? — удивилась она.
— За то, что не держала на нас зла. За то, что простила.
Валентина Петровна покачала головой.
— Я и не обижалась никогда. Мать не умеет по-настоящему обижаться на детей. Она умеет только ждать.
После этих слов Алексей поднялся, подошёл к ней и, чуть наклонившись, спросил почти шёпотом:
— Мам, помнишь, в больнице ты сказала: «За что мне такое счастье?» Почему? Тебе же было плохо. Ты ведь тогда едва…
Он не договорил.
— Потому что счастье не в том, что у человека всего вдоволь, — спокойно ответила она. — Счастье — это когда рядом те, кого любишь. А всё остальное… всё остальное как-нибудь приложится.
Они сидели за столом до самой темноты. Над старой яблоней зажглись крупные майские звёзды — яркие, чистые, такие, какими они бывают только в конце весны. Валентина Петровна смотрела на сыновей, на их жён, на внуков и думала, что Господь всё же услышал её молитвы. Не тогда, когда она просила сильнее всего. А тогда, когда это стало нужно не столько ей, сколько им.
Троим её мальчикам, которые наконец вернулись домой.