Игорь о матери почти никогда не заговаривал. Первое время Марина ещё пыталась осторожно подступиться к этой теме: мол, может, стоит позвонить, узнать, жива ли-здорова, как она там одна. Но он каждый раз замыкался, уходил взглядом в сторону, будто перед ним ставили стену, через которую он не мог переступить. Со временем Марина перестала спрашивать. Она поняла: это не просто обида, а рана, спрятанная глубоко. Он выбрал семью, выбрал её, но где-то внутри всё равно считал себя виноватым. Будто предал ту, которая его родила. И с этим тяжёлым чувством он жил годами.
Примерно через пять лет после их отъезда пришло письмо. Простое, без обратного адреса. Но почерк на конверте Марина узнала сразу: так писала Галина Юрьевна. Она не стала вскрывать, не позволила себе даже подержать его дольше, чем нужно. Молча положила перед мужем.
Игорь долго сидел за кухонным столом. Вертел конверт пальцами, смотрел на него так, словно внутри лежали не листы бумаги, а что-то опасное, способное снова разворотить всю жизнь. Потом поднялся и убрал письмо в ящик стола.
— Ты не прочитаешь? — тихо спросила Марина.
— Нет, — ответил он.
— Почему?
Он чуть повёл плечом, будто сам не находил точных слов.
— Уже поздно.
Так письмо и осталось нераспечатанным. Годы шли, бумага на конверте пожелтела, края слегка загнулись, но печать никто не тронул. Иногда Марина, открывая тот ящик, задерживала на нём взгляд и думала: что же Галина Юрьевна тогда написала? Просила прощения? Звала домой? Проклинала? Но она ни разу не посмела взять письмо в руки. Это было не её.
И вот спустя десять лет раздался звонок. Номер был незнакомый. Игорь ответил, нахмурился и вышел в спальню. Марина осталась в коридоре и слышала только отдельные слова: «Да… я слушаю… что случилось?.. когда?..» Потом он вернулся, и ей хватило одного взгляда на его лицо, чтобы понять: пришла беда.
— Мама, — произнёс он глухо. — Инсульт. Она в больнице. Врачи говорят… максимум несколько дней.
Марина опустилась на стул. Несколько секунд они молчали.
— Ты поедешь? — спросила она наконец.
Игорь кивнул.
— Должен.
— Хочешь, я с тобой?
— Нет. Я сам. Дети ещё маленькие, им нужна ты. Я ненадолго. Съезжу туда и сразу назад.
— Хорошо, — сказала Марина, хотя тревога уже холодом легла под сердцем.
Наутро он собрался. Взял небольшую сумку, будто ехал не на похороны прошлого, а всего лишь на день по делам. Перед самым выходом прижал Марину к себе, поцеловал в волосы.
— Держись. Я скоро вернусь.
— Возвращайся, — прошептала она. — Мы будем ждать.
Он уехал автобусом — впервые за десять лет туда, откуда когда-то вырвался почти бегством. За окном тянулись поля, редкие посадки, маленькие остановки, облупленные павильоны у дороги. Каждая такая картина отзывалась внутри болью. Он ехал не просто в село. Он возвращался в прошлое, которое столько лет старательно не вспоминал.
К вечеру автобус остановился на знакомой площади. Игорь вышел и некоторое время стоял неподвижно. Всё будто осталось прежним, но одновременно стало чужим: дома казались ниже, улицы — уже, люди — постаревшими. На площади был тот самый фонтан. Вода в чаше потемнела, в ней плавали листья, а из трубы неровно била слабая струя. У Игоря сжалось горло. Он отвернулся и пошёл в сторону больницы.
Галина Юрьевна лежала в двухместной палате. Маленькая, иссохшая, почти невесомая под больничным одеялом, с трубкой у носа. Ей было шестьдесят шесть, но болезнь за несколько дней будто прибавила ей ещё два десятка лет. Седые волосы растрепались по подушке, глаза были закрыты, а руки, тонкие, с выступившими синими венами, лежали поверх одеяла.
Игорь сел рядом и осторожно взял её ладонь.
— Мам, — позвал он. — Это я. Игорь.
Она не открыла глаз. Только веки едва заметно дрогнули. Медсестра, поправляя капельницу, сказала негромко:
— Она почти не приходит в сознание. Но слышать может.
И он заговорил. Сначала неловко, с паузами, а потом слова сами пошли одно за другим. Вспоминал, как в детстве она поднималась затемно, чтобы напечь ему блинов перед школой. Как однажды продала свои серьги, лишь бы купить ему тёплую зимнюю куртку. Как плакала, когда он уезжал из дома. Как потом не звонила, не навязывалась, не мешала. И как, наверное, всё равно каждый день ждала.
— Мам, я рядом, — говорил он, сжимая её пальцы. — Я больше не злюсь. Ты только поправляйся.
На вторую ночь она ненадолго очнулась. Медленно открыла глаза и долго смотрела на него мутным взглядом, будто пыталась понять, кто сидит у кровати. Потом её губы чуть шевельнулись.
— Игорёк… — голос был почти беззвучным, как шорох сухой бумаги.
— Я здесь, мам. Я с тобой.
— Прости… меня… сынок…
— Ну что ты, мам. Всё уже прошло.
— Я… зачем я тогда… платье… зачем… — ей стало трудно дышать, по виску скатилась слеза. — Одна боялась… совсем одна…
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Всё понимаю.
— Марина… прости… её…
— Она простит, — ответил Игорь. — Не думай об этом.
Сам он не был уверен, что говорит правду. Но в ту минуту правда уже не имела прежнего веса. Умирающему человеку нужно было не разбирательство, а покой.
Галина Юрьевна закрыла глаза. На её лице появилась слабая, почти детская улыбка. Под утро она ушла — тихо, без крика и мук. На соседней койке спала старушка и ничего не слышала. За окном поднималось солнце, жёлтый свет медленно наполнял палату. Игорь сидел рядом и держал уже холодеющую руку матери, не пытаясь скрыть слёзы.
Похороны назначили через два дня. В маленькой сельской церкви священник прочитал отпевание. Людей собралось немного: несколько соседей, две старые подруги Галины Юрьевны да женщина из сельской администрации. Марина не приехала. Игорь и не ждал её — сам попросил остаться с детьми.
Когда гроб опустили в землю и люди начали расходиться, к нему подошла соседка, Валерия Сергеевна. Молча вложила ему в ладонь ключ.
— Это от дома, — сказала она. — Она просила тебе передать. И ещё говорила: в комоде лежит коробка. Для тебя. Сама хотела бы объяснить, да не успела.
— Спасибо, — выговорил Игорь.
Дом встретил его знакомым, немного горьким запахом: сухие травы, старая мебель, печная сажа и ещё что-то неуловимое, что остаётся после человека, когда самого его уже нет. Игорь прошёл из сеней в комнаты. Везде было чисто и прибрано, словно хозяйка ждала чьего-то прихода.