В доме тридцатичетырёхлетней Анастасии всё было подчинено строгому, почти безупречному распорядку.
В семь утра Дмитрий, её муж, уходил на работу. Он трудился на главном предприятии города, нередко заступал в ночные смены, поэтому возвращался обычно так тихо, будто старался не потревожить даже стены.
В половине восьмого Анастасия включала кофемашину и шла поднимать детей: тринадцатилетнего Илью и одиннадцатилетнюю Кристину.
К восьми на кухне уже стоял завтрак, начинались сборы, слышался негромкий обмен привычными фразами. Здесь всё давно было отлажено: никто не задавал лишних вопросов, каждое действие словно заранее знало своё место.
К девяти квартира снова замирала. Тишину нарушали только ровное жужжание роутера да лёгкий стук пальцев по клавиатуре.
Анастасия работала удалённо финансовым аналитиком в крупной киевской компании. Её день был расписан почти по минутам: звонки, таблицы, отчёты, сверки. В расписании имелись два неизменных перерыва — один на прогулку с собакой, второй на обед. Ела она обычно у окна, глядя на ровно подстриженный газон за стеклом.
Семья жила в этом режиме давно, и всех он вполне устраивал. Илья, закрыв за собой дверь, исчезал в своём мире компьютерных «танчиков» или часами смотрел ролики о новых гаджетах. Кристина устраивалась на ковре в своей комнате, рисовала или переписывалась с подругами. Дмитрий, если не уходил в ночь, возвращался домой, ужинал и садился за компьютер. Огромные наушники на его голове означали то же самое, что табличка на двери: «Не тревожить».
После работы Анастасия переключалась на быт: проверяла уроки, разбирала домашние дела, выводила на прогулку хаски по кличке Шторм. А к десяти вечера дом опять погружался в спокойствие — до следующего утра.
Этот уклад подходил всем. Всем, кроме одного человека, который никак не вписывался в их тщательно выстроенный ритм, — свекрови Анастасии.
Валентина Сергеевна жила неподалёку, в соседнем посёлке, всего в пятнадцати минутах езды на машине. Между ними было каких-то семь километров хорошей дороги, но Анастасии порой казалось, будто их разделяет не расстояние, а настоящая пропасть.
Свекровь была женщиной энергичной, громкой и неутомимой. Анастасия про себя называла её «прилипчивой». Валентине Сергеевне были нужны не дела и не заботы — ей требовалось постоянное присутствие людей. Вернее, одного человека: её сына. А вместе с ним — и всего, что касалось его семьи, дома, детей и быта.
Приезжала она не так уж часто, примерно раз в три месяца, и оставалась обычно на три-четыре дня. Но для Анастасии каждый такой визит превращался в испытание, к которому она готовилась почти как к небольшой осаде.
Больше суток она выдерживала с трудом. Потом начинала дёргаться щека, исчезал аппетит, а запас вежливости таял с пугающей скоростью. На смену воспитанному спокойствию приходило почти звериное желание открыть дверь и выставить незваную гостью наружу вместе с её сумками, советами и бесконечными вопросами.
Валентина Сергеевна, однако, руководствовалась исключительно своей огромной, всепоглощающей любовью и тоской по родным. Поэтому каждый раз старалась задержаться подольше.
На этот раз всё началось вполне буднично — с телефонного звонка. Анастасия только завершила сверку балансов и, с облегчением откинувшись в кресле, вытянула ноги под столом, когда на экране телефона появилось имя: «Валентина Сергеевна».
Она медленно вдохнула, на мгновение прикрыла глаза и мысленно натянула на себя невидимый защитный костюм вежливости. Только после этого нажала кнопку ответа.
— Анастасия, привет! Я вот звоню, думаю… Соскучилась я страшно по внукам, по Дмитрию, — голос Валентины Сергеевны, как всегда, звучал громко и немного тревожно.
— Здравствуйте, Валентина Сергеевна, — ровно произнесла Анастасия. — У нас всё в порядке.
— Ну и хорошо, ну и слава богу! Я потому и звоню. Думаю, надо бы приехать, повидаться. Как вы там? Я, может, на днях соберусь. Настроение у вас как?
— Нормальное настроение, — ответила Анастасия после короткой паузы. — Приезжайте, конечно.
— Вот и замечательно! — свекровь, казалось, даже через телефон засияла от радости. — Тогда я к вам. Дня на четыре-пять, наверное.
У Анастасии сердце на миг будто провалилось, а потом забилось где-то высоко, почти в горле. Ноги внезапно стали ватными.
«На сколько?» — мелькнуло у неё в голове.
Четыре-пять дней. Её личный предел составлял сорок восемь часов, и то это уже было на грани возможного. А тут — пятьдесят шесть, восемьдесят, а то и сто двадцать часов подряд. Сто двадцать часов бесконечных: «А ты куда пошла?», «А что ты сейчас делаешь?», «А зачем ты это взяла?»
— На сколько? — переспросила Анастасия, и голос её предательски дрогнул, утратив привычную холодную ровность, которой она так дорожила.
— На четыре-пять дней, — с нажимом повторила Валентина Сергеевна, будто речь шла о чём-то совершенно естественном и не подлежащем обсуждению. — Я же соскучилась, Анастасия. Поживу у вас немного, развеюсь.
— На сколько? — снова произнесла Анастасия, чувствуя, как внутри неё поднимается тяжёлая, горячая волна возмущения.