— Досчитай до десяти, Марина, и не забывай: Уголовный кодекс уважают не только следователи, но и последние остатки твоего благоразумия, — тихо сказала Марина, наблюдая, как её законный муж Андрей с явным удовольствием расправляется уже с третьей куриной ножкой, щедро выдавливая на неё майонез прямо из мягкой упаковки.
Майонез противно чавкнул. За окном шуршал густой майский вечер. Черемуха уже осыпалась, зато сирень, распустившаяся во дворе, пахла так настойчиво, что её аромат просачивался через приоткрытую форточку и смешивался с запахом картошки, запеченной с чесноком. Марина сидела за кухонным столом, сцепив руки на груди, и смотрела на новый брелок от ключей — гладкий, блестящий, ещё пахнущий салонным пластиком и искусственной кожей.
Машине исполнилось всего три дня. Белый кроссовер, купленный на Маринино личное наследство от двоюродного дяди из Полтавы и на её собственные накопления за пять лет, спокойно стоял во дворе под старым тополем.
— Марин, ну ты же разумная женщина, — Андрей промокнул губы салфеткой, оставив на ней жирное пятно. — Ольга вчера звонила. Плакала так, будто её в телефон засасывает. У Матвея опять зубы режутся, Кирилл на заборе джинсы порвал, Алине к лету обувь покупать надо. А Ольга без машины вообще как без рук. Ей троих таскать: то в поликлинику, то в садик, то в школу…
— То есть я должна пересесть на шестой трамвай, чтобы уменьшить страдания Ольгиного семейного кооператива? — Марина сощурилась. — Андрей, твоя сестра с гордым видом отказалась от алиментов. Вот пусть теперь этой самой гордой головой и соображает, как возить троих детей в автобусах. При чем здесь моя машина?
— Не твоя, а наша, — мягко уточнил Андрей и потянулся за хлебом. — Мы всё-таки супруги. И вообще, Ольга же не просит подарить ей кроссовер навсегда. Ей просто очень нужно. На лето. Они ведь будут жить на даче, а там до станции три километра пешком по щебенке. Представь: Ольга с маленьким на руках, двое старших сзади плетутся… У тебя сердце-то есть?
Марина медленно вдохнула. Сердце у неё, конечно, имелось. Правда, оно давно стало почти стальным — закалилось за двадцать лет семейной жизни и бесконечных набегов Андреевых родственников. Золовка Ольга была явлением особого порядка. Она существовала по простому правилу: «Я птица гордая, пока у окружающих не заканчиваются деньги».
Три года назад, разведясь со своим вечно безработным мужем, Ольга устроила эффектную сцену. Она демонстративно отказалась от алиментов и заявила бывшему супругу:
— От тебя, ничтожество, мне ничего не нужно!
Ничтожество, кажется, мысленно перекрестилось. Государственный исполнитель тоже вздохнул с облегчением. А вот вся тяжесть содержания гордой Ольги очень плавно и незаметно переместилась на плечи её брата Андрея.
— Сердце у меня есть, Андрюша, — почти нежно произнесла Марина, постукивая пальцами по столу. — А вот лишних миллиона шестисот тысяч гривен на благотворительность для Ольгиного табора у меня нет. И если твоя сестра уверена, что трое детей дают ей пожизненный абонемент на бесплатные услуги родственников, то её ждёт неприятное открытие.
В кухню, шаркая тапками, вошла девятнадцатилетняя Виктория. Дочь Марины и Андрея выглядела так, словно только что пережила длительную осаду: волосы торчали в разные стороны, в руке болталась кружка с давно остывшим чаем.
— Мам, Ольгины дети опять разбросали игрушки в коридоре, — мрачно сообщила Виктория, опускаясь на стул и поджимая под себя ноги. — Я наступила на пластикового динозавра. По-моему, он прокусил мне тапок. И вообще, почему они снова у нас?
— Потому что твоя тётя Ольга отправилась в салон красоты «Элегия» возвращать душевную гармонию, — сухо ответила Марина. — А её драгоценные наследники временно захватили нашу территорию. Андрей, иди убери этих динозавров, пока я не порезала их в салат.
Андрей тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и поплёлся в прихожую, бормоча что-то о женской жестокости и семейной взаимопомощи.
Из гостиной тут же донёсся такой грохот, будто кто-то решил устроить ремонт без предупреждения. По звуку можно было предположить, что десятилетний Кирилл и девятилетняя Алина делили сферы влияния с помощью Марининого любимого напольного торшера. Двухлетний Матвей, судя по подозрительной тишине, в это время углубленно исследовал нижние ящики комода.
В кухонном проёме появился пятнадцатилетний Даниил, Маринин сын. Одной рукой он держал за ворот Кирилла, который отчаянно извивался и пытался вырваться.
— Мам, он хотел засунуть мой беспроводной наушник Матвею в нос, — хмуро доложил Даниил. — Я успел перехватить. Скажи им, чтобы не лезли в мою комнату. У меня на столе лежит работа по географии, они уже половину разукрасили зелёным фломастером.
— Кирилл, немедленно положи наушник и отойди от брата, — Марина устало потерла переносицу. — Андрей! Забери своих племянников!
Андрей вернулся, держа за руку Алину, которая сразу же начала изучать стол в поисках чего-нибудь сладкого.
— Марин, ну зачем ты всё драматизируешь? — Андрей попытался изобразить примирительную улыбку. — Обычные дети. Ну шумят немного. Зато Ольга хоть чуть-чуть передохнёт. Ей ведь правда тяжело одной.
— Ей тяжело, потому что она безответственная, — отрезала Марина, поднимаясь со стула. — Ладно, я схожу в магазин. И не дай бог, Андрей, когда я вернусь, на моей новой машине появится хоть одна царапина от Ольгиных колясок, самокатов или детских велосипедов. Я заставлю тебя компенсировать ущерб из той заначки, которую ты прячешь в гараже под банкой с солидолом.
Андрей заметно дёрнулся. Он был уверен, что о заначке не знает ни одна живая душа.
Марина набросила лёгкий плащ и вышла во двор. Воздух вечером был просто чудесный — если бы не одно обстоятельство. Возле её новенького кроссовера уже крутилась Ольга.
Из салона «Элегия» золовка вернулась с обновлённым каре огненно-рыжего оттенка и свежим маникюром, который, по прикидкам Марины, стоил не меньше половины её месячной зарплаты. На Ольге красовались новые джинсы со стразами и лёгкая модная курточка.
— Ой, Мариночка! — защебетала Ольга, едва заметив невестку. — Какая машинка! Просто загляденье! Цвет прямо как у моей первой куклы Барби. Андрей сказал, вы её только оформили?
— Оформили, Ольга, оформили, — Марина подошла ближе и с нарочитой неторопливостью нажала кнопку на брелоке.
Кроссовер коротко пикнул и мигнул фарами, будто тоже попытался защититься от чужого интереса.
— На мои деньги оформили, — добавила Марина. — Поэтому любоваться можно только на безопасном расстоянии.
Ольга мгновенно сменила приторную улыбку на выражение глубокой, почти театральной скорби.
— Ну зачем ты так, Марина? — она обиженно поджала губы. — Я же тебе не чужой человек. Андрей обещал, что поговорит с тобой. Мне на лето машина просто жизненно необходима. Матвею надо больше бывать на свежем воздухе, врачи сказали, что у него склонность к аллергии. А дача без машины — это тюрьма, а не отдых! Как я, по-твоему, поеду с тремя детьми на электричке? Ты вообще представляешь этот ужас?
— Представляю, — спокойно кивнула Марина. — В девяностые я сама с двумя детьми и мешками картошки ездила электричками. И ничего, как видишь, выжила. Даже характер укрепила. И зубы у Даниила на даче выросли без участия иностранного автопрома.
— Тогда были совсем другие времена! — с пафосом воскликнула Ольга, взмахнув свеженакрашенными ногтями. — Сейчас мир стал опасным! И вообще, Андрей сказал, что летом ты почти не ездишь. Ты же дома работаешь, отчёты свои набираешь. Зачем машине просто стоять под окнами и портиться? А так она будет приносить пользу. Семейную пользу!
Марина посмотрела на золовку с почти искренним восхищением. Такая чистая, ничем не замутнённая наглость попадалась нечасто даже в криминальных сводках. Кроссовер, стоивший как неплохая студия на окраине Киева, по логике Ольги должен был отправиться на дачу под Киевом, чтобы двухлетний Матвей возил в нём ведёрки с песком, а Кирилл с Алиной вытирали подошвы о новые сиденья.
— Ольга, дорогая, — Марина улыбнулась самой хищной своей улыбкой. — Машина простаивать не будет.