— Не вытянет он, — качала головой бабка Галина, сидя у своего палисадника и крестясь на пилораму. — Надорвётся. Молодые нынче какие? Им бы всё готовенькое, да чтоб ладони чистые. А тут и грязь, и долги, и работа без продыху…
Старики часто останавливались у дороги и смотрели, как от рассвета до позднего вечера над пилорамой на окраине Макарова тонко и зло визжит циркулярная пила. Им казалось, что парень долго не продержится. Но Артём и не думал сдаваться.
В двадцать четыре года он держался так, словно прожил уже добрую половину человеческого века и успел понять цену каждому слову и каждой копейке. Рослый, крепкий, раздавшийся в плечах от тяжёлого труда, с тёмным упрямым взглядом и жёсткой линией подбородка, он невольно заставлял односельчан относиться к себе с уважением.
После службы Артём мог уехать в город: его звали бригадиром на автобазу, обещали стабильную работу и нормальный заработок. Но он вернулся домой, в Макаров. Пока его ровесники пытались закрепиться в городе или мотались по заработкам, Артём взял в аренду заброшенный пилорамный цех на краю села, который много лет стоял без дела. Старые станки он перебрал собственными руками, навесы восстановил сам, а затем влез в кредит и купил подержанный трактор-трелёвочник. Так дело и пошло.
Он ясно представлял, к чему стремится. Ещё два-три года — и можно будет расширить производство, поставить сушильную камеру, заняться не просто доской, а готовым брусом. Жизнь в Макарове казалась ему надёжной, правильной, настоящей. Здесь он знал каждый поворот тропинки, каждую иву у реки. Весной вода подступала почти к его огороду, а запах свежей сосновой стружки смешивался с печным дымом так естественно, что никакого другого воздуха Артёму и не хотелось.
Невеста у него тоже была заметная — Валерия, дочь председателя. Красивая, бойкая, уверенная в себе. Она окончила техникум в городе, одевалась не по-сельски: светлые куртки, аккуратные сапожки на каблуке, причёска, маникюр. Валерия умела себя подать и с местными держалась чуть свысока, будто заранее знала, что создана для другой жизни. Артёму это даже льстило. Рядом с ней он и сам казался себе солиднее, успешнее, взрослее.
А вот его мать, Наталья Павловна, женщина строгая, высохшая от многолетней работы в телятнике агрофирмы, к дочке председателя относилась без особой теплоты.
— Смотри, Артём, — не раз предупреждала она сына. — Валерия твоя гладкая, как магазинное яблоко. Только такие яблоки на ветру быстро вянут. Ей бы полированный пол под ногами да огни за окном, а не лай собак за огородами.
— Мам, ты просто не понимаешь, — глухо отвечал Артём, заваривая крепкий чай. — Сейчас другое время. Нельзя жить по-старому. Валерия хваткая, деловая. Я дом переделаю, проведу нормальный санузел, душ поставим, отопление доведу до ума — и будет не хуже городской квартиры. Зато здесь земля своя, воздух свой.
— Дом переделать можно, — вздыхала Наталья Павловна. — А вот человека переделаешь ли?
И мать в чём-то была права. Валерия действительно могла часами рассуждать о том, как они однажды уедут. Пилорама Артёма в её мечтах была не делом всей жизни, а лишь стартовой площадкой, способом накопить деньги для переезда.
— Артём, ну подумай сам! — горячо убеждала она его, когда они сидели в стареньком внедорожнике на пригорке, откуда виднелись река и крыши Макарова. — Ну заработаешь ты здесь. И что потом? Куда эти деньги вкладывать? В местной лавке оставлять? Продадим цех через пару лет, купим двухкомнатную квартиру в городе. Ты откроешь автосервис. Вот там жизнь! Там вечером есть куда выйти, есть с кем общаться. А здесь что? Осенью грязь по колено, зимой дороги заметает так, что не выберешься.
Артём обычно молчал и смотрел через лобовое стекло на темнеющий лес за рекой. Валерию он любил. Его тянуло к её уверенности, к её гладкой коже, к тому, как легко она говорила о будущем. Но сама мысль о переезде отзывалась в нём тяжёлой, глухой тоской. Продать пилораму? Для Артёма это было почти то же самое, что добровольно отказаться от собственной воли и снова пойти работать на чужого хозяина. Спор между ними возникал снова и снова, но оба упрямо верили: после свадьбы именно ему или ей удастся доказать свою правоту.
В конце октября Макаров прихватило первыми заморозками. Земля по утрам звенела под ногами, лужи затягивало тонким льдом, а в лесу густо пахло подмороженной хвоей и прелыми листьями. В это время на пилораму пришёл большой заказ: районное руководство затеяло переоборудовать старую кордонную усадьбу под местный музей. Артёму заказали много отборного пиломатериала, и работа кипела без остановки.
Когда заказ наконец закрыли, двое рабочих уговорили хозяина отметить удачу. Артём пить не любил: от алкоголя он становился тяжёлым, сонным, будто кто-то наливал в него свинец. Но отказать мужикам после такой пахоты не смог.
Ему снова и снова подливали из мутноватой трёхлитровой банки домашнюю настойку на бруснике. Пилась она обманчиво легко — сладковатая, с хвойным привкусом, мягкая на языке. Только ноги после неё делались ватными, а в голове поднимался плотный туман, сквозь который уже трудно было различать мысли.
Ближе к полуночи Артём всё-таки поднялся и пошёл домой. Он рассчитывал, что холодный воздух быстро приведёт его в чувство, но вышло наоборот: хмель разошёлся по телу ещё сильнее. Он брёл по дороге, слегка покачиваясь, наступая на тонкий лёд в лужах и слыша, как тот сухо хрустит под подошвами.
У самого въезда в Макаров стоял перекошенный дом братьев Комовых. Игорь и Кирилл, два сорокалетних холостяка, жили как придётся. Летом собирали ягоды и грибы, зимой промышляли незаконной охотой, а всё, что удавалось выручить, почти сразу пропивали. С ними ютилась младшая сестра Юлия. В селе о Комовых говорили то с жалостью, то с брезгливым презрением: мол, непутёвая порода, добра от них не жди.
Когда Артём проходил мимо их покосившегося забора, во дворе сорвалась на лай собака. Из сеней, окутанных паром и дымным теплом, вывалился старший брат, Игорь, в расстёгнутой телогрейке. Он едва держался на ногах, но, узнав прохожего, расплылся в пьяной радости.
— О! Артём! — заорал он так, что голос разнёсся по всей улице. — Ты чего один? Чего мимо прёшь? Заходи, у нас праздник! Кирилл кабана притащил!
Трезвый Артём прошёл бы дальше, даже не остановившись. Но мутная голова подвела его. Во рту пересохло, ноги стали тяжёлыми, будто к ним привязали камни.
— Воды дай, Игорь, — хрипло попросил он, толкнув калитку.
— Да какая вода! — замахал руками тот. — Заходи в хату, там разберёмся!
В доме Комовых стоял густой, тяжёлый дух. Пахло кислой капустой из старых щей, перегаром, сырой шерстью и чем-то застоявшимся. На столе, среди грязных тарелок, хлебных крошек и обрезков сала, теснились бутылки. Артёма почти силой усадили на лавку и тут же сунули в руку гранёный стакан — «для согрева».
Дальше всё в его памяти начало распадаться на рваные, несвязные картинки.