То перед внутренним взором всплывал один обрывок, то другой, словно кто-то крутил старую плёнку, вырезая из неё целые куски. Братья Комовы шумели, лезли друг другу в речь, махали руками и наперебой хвастались тем, что принесли или раздобыли. Потом Игорь вдруг распалился, налился пьяной обидой и принялся наступать на Артёма словами:
— Думаешь, раз у тебя пилорама, так ты тут главный над всеми? Мы тоже не хуже других жить хотим! Просто удача мимо нас ходит! А сестра наша… Юлька! А ну выйди!
Из-за ситцевой занавески, которой был отгорожен тёмный угол возле печи, робко показалась худенькая девушка. Две светло-русые косы лежали у неё на груди, лицо было бледное, почти прозрачное. Артём видел Юлию прежде — мельком, возле сельского магазина, — но никогда не задерживал на ней взгляда. На вид ей было около девятнадцати, хотя казалась она совсем подростком: в старом, вытянутом свитере, с огромными серыми глазами, настороженными и тихими.
— Вот она! — Кирилл, едва держась на ногах, ударил себя кулаком в грудь. — Девка пропадает зря! Ты бы, Артём, пристроил её к себе хоть сторожем на пилораму. А хочешь — так и в жёны бери! Чем плоха? Смирная, слова поперёк не скажет, много не съест. А твоя городская краля всё равно от тебя сбежит, как только надоест деревенская жизнь!
Артём, уже мутный от выпитого, попытался возмутиться, начал что-то доказывать, за Валерию заступаться, но стакан ему подливали снова и снова. Горячий самогон обжигал горло, мысли путались, а злость и бравада разрастались в груди, как огонь в сухой щепе.
— Никуда она не денется! — он со всего размаху стукнул кулаком по столешнице, так что подпрыгнули вилки. — Я в своём доме хозяин, ясно вам? Как скажу, так и будет!
— Раз хозяин, так забирай Юльку! — захохотал Игорь, запрокидывая голову. — Или кишка тонка? Мы тебе её без всякого выкупа отдаём! Живи себе. Она тебе и бельё выстирает, и печь растопит, и дом выскребет, не то что твоя разряженная финтифлюшка!
Потом в памяти Артёма осталось только собственное хриплое бахвальство. Кажется, он выкрикнул, что заберёт, раз предлагают, что места у него хватает и жалеть ему нечего. Ещё мелькнул фанерный чемоданчик, который братья выволокли из-за занавески. Юлия стояла ни жива ни мертва, а её уже хватали за плечи, толкали к выходу, выталкивали вслед за Артёмом в морозную темень.
— Ну всё, договорились! Считай, сосватали! — прогремел за спинами железный засов.
После этого провалился мрак.
Очнулся Артём от боли, будто кто-то вбивал ему в виски раскалённое долото. Язык прилип к нёбу, во рту было сухо и горько, словно он всю ночь жевал сосновые опилки. Он с трудом разлепил веки и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь сообразить, где находится. Потолок над ним был знакомый, родной, но всё равно казался чужим и плывущим.
На тумбочке возле кровати стояла большая кружка с холодным квасом. Артём сел, сжав ладонями гудящую голову, и только тогда уловил какое-то движение в углу.
Там, на низкой табуретке, сидела Юлия. Ноги она поджала под себя, плечи укутала старой шалью так крепко, будто пыталась стать невидимой. Девушка почти не шевелилась, лишь изредка втягивала воздух, а смотрела на него снизу вверх такими испуганными глазами, что Артёму сделалось не по себе. В этом взгляде был не просто страх — животный ужас человека, который каждую минуту ждёт удара. У её ног стоял тот самый фанерный чемоданчик.
Артём зажмурился. На миг ему захотелось поверить, что всё это — бред после дрянного самогона, что сейчас он откроет глаза, и в углу никого не будет. Но Юлия не исчезла.
— Ты… — голос вышел сиплым, чужим. — Ты что здесь делаешь?
Девушка ещё сильнее вжалась в шаль, втянула голову в плечи и промолчала.
В ту же минуту дверь в горницу распахнулась, и вошла мать. Наталья Павловна несла ведро с водой. Лицо у неё было мрачнее грозовой тучи, губы сжаты в тонкую побелевшую полоску.
— Проснулся, жених? — произнесла она негромко, но в её голосе было столько ледяной злости, что Артёма окончательно замутило. — Пей квас. Может, хоть что-то в голове на место встанет.
— Мам… что случилось? — Артём жадно припал к кружке, сделал несколько больших глотков и вытер рот тыльной стороной ладони. — Откуда она у нас?
— Это ты у меня спрашиваешь? — Наталья Павловна с грохотом поставила ведро на пол. — Я должна знать, откуда ты её притащил? Явился среди ночи, часа в три, еле на ногах стоишь, телогрейка нараспашку, а за собой эту бедолагу тянешь. Ввалился в дом и на всю хату объявил: «Вот моя новая хозяйка! Комовы мне её отдали, теперь будет с нами жить!» Ты в своём уме, Артём? У тебя через два месяца свадьба с Валерией, а ты из комовского притона девчонку приволок!
Он закрыл лицо ладонями. Память нехотя, мерзкими обрывками, стала возвращать ночные сцены. Пьяные выкрики. Спор. Смех Комовых. Глупое «а слабо?», на которое он, как последний дурак, повёлся.
Артём резко вскочил с кровати, но тут же пошатнулся — в глазах потемнело, пол ушёл из-под ног. Переждав приступ дурноты, он повернулся к девушке и постарался говорить как можно мягче. Получилось всё равно грубо и хрипло.
— Юлия… ты меня прости. Я вчера перебрал, сам не понимал, что несу. Это всё глупость, понимаешь? Сейчас оденусь и отведу тебя домой. Братьев твоих трогать не стану, хоть и надо бы, — сам виноват. Но тебе надо идти.
Едва он произнёс эти слова, Юлия словно сломалась. Она соскользнула с табурета прямо на колени, тонкие плечи затряслись. Но рыдать в голос она не стала — только зашептала быстро, сбивчиво, захлёбываясь слезами:
— Артём… Наталья Павловна… не отправляйте меня обратно. Пожалуйста, не гоните к ним. Я вас умоляю!
— Юль, ты что? — растерялся Артём. — Почему «не гоните»? Ты же не вещь какая-нибудь.
— Они меня угробят… — прошептала она, подняв мокрое от слёз лицо. — Они ведь нарочно вас вчера поили. Дом хотят продать, а меня им девать некуда. Игорь сказал: если вернусь, запрёт в погребе и не выпустит. Наталья Павловна, я всё делать буду! Шить умею, огород копать умею, полы мыть, двор мести… я хоть всю пилораму вам вычищу до щепки! Денег мне не надо. Только разрешите мне в летней кухне зиму пережить. Весной уеду в город, устроюсь на фабрику, честное слово. Только не выгоняйте…
Артём стоял посреди комнаты в одних исподних штанах и впервые за долгое время чувствовал себя последним мерзавцем. Он взглянул на мать. Наталья Павловна уже не смотрела на Юлию с прежней яростью. В её глазах появилась та суровая, деревенская жалость, с какой глядят на избитую собаку, выброшенную хозяевами на мороз.
— В летней кухне сейчас выстудит насквозь, — сухо сказала она после паузы. — Постелю ей в маленькой комнате, там, где бабушкина швейная машинка стоит.
— Мам! — Артём уставился на неё, не веря услышанному. — Ты что говоришь? А Валерия? А если люди увидят?
— Надо было о Валерии думать, когда ты с Комовыми самогон хлестал, — отрезала мать. — Девчонка в доме стены не раздвинет. А люди… люди и без того языками мелют. Одной сплетней больше, одной меньше — не велика разница. Но живого человека я обратно к этим зверям не вытолкну. Пусть остаётся. А ты иди умойся, да лучше головой в бочку с водой окунись. Протрезвей наконец, жених.
В Макарове новости разносились быстрее осеннего ветра: уже к обеду вся деревня знала, что Артём привёл к себе комовскую Юльку.