На следующий день ответ Валерии прилетел быстрее, чем Артём успел собраться с мыслями. К пилораме резко подкатил новенький председательский внедорожник. Дверца распахнулась, и из салона почти вылетела Валерия — раскрасневшаяся, с пылающими глазами, в дорогих сапожках, которые тут же увязли в серой пыли и мелких опилках.
Артём как раз помогал мужикам стаскивать тяжёлое бревно.
— Артём! А ну выйди! — крикнула она так звонко, что рабочие разом примолкли.
Мужики переглянулись, кто-то незаметно усмехнулся, кто-то сделал вид, будто занят делом, но слушать стали все до одного.
Артём вытер ладони, испачканные смолой, о старую тряпку и подошёл к машине.
— Здравствуй, Валерия.
— Что это вообще такое?! — сорвалась она, скрестив руки на груди. — Мне утром соседка звонит и сообщает, что у вас в доме какая-то оборванка поселилась! Из Комовых! Ты в своём уме? Кого ты притащил под крышу?
— Валерия, не кричи, — глухо произнёс Артём, чувствуя, как от стыда у него горят уши. — Пойдём в бытовку, я спокойно всё расскажу.
— Ещё чего! — фыркнула она. — В твою вонючую будку я не пойду. Говори здесь, раз уж вся деревня и так знает.
Артём тяжело вдохнул и, сдерживаясь, пересказал всё с самого начала: и как напился у Комовых, и как по глупости ввязался в этот дикий спор, и в каком виде жила Юлия, и почему мать не смогла выставить её обратно на улицу.
Валерия слушала сначала с недоумением, потом её лицо стало каменным, а в глазах появилось холодное презрение.
— Ты совсем дурак, Артём? Или только прикидываешься? — процедила она. — Подобрал какую-то побирушку? Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Мой отец — председатель! А мой жених держит у себя девку, которую ему пьяные мужики чуть ли не в шутку сосватали!
— Она не побирушка, — тихо, но упрямо сказал Артём.
— Да мне без разницы, кто она! — оборвала Валерия. — Чтобы сегодня же к вечеру её в вашем доме не было. Пусть катится куда хочет. Хоть в поле, хоть к своим алкашам. Или она уходит, или свадьбы не будет. Ты меня понял?
Артём молча смотрел на неё. И вдруг впервые за всё время их знакомства разглядел в её красивом лице не просто обиду и злость, а что-то куда более неприятное — высокомерную, безжалостную спесь. Валерия даже не спросила, как той девчонке живётся, здорова ли она, есть ли ей куда идти. Её не волновал живой человек. Её занимало одно: что скажут в Макарове.
— До вечера не выйдет, — ровно ответил Артём. — Ей некуда идти. Братья уехали в город, дом заперли. Перезимует у нас до весны, а там я сам отвезу её на станцию. Раньше не выгоню. И мать этого не позволит.
— Вот как? — Валерия даже задохнулась от возмущения. — Ну тогда сиди со своей замарашкой! А ко мне больше не суйся!
Она с силой хлопнула дверцей. Машина дёрнулась с места, колёса провернулись по грязи, и через секунду Артёма окатило облаком пыли и едким выхлопом.
На пилораме кто-то сочувственно цокнул языком, кто-то кашлянул в кулак. Артём резко повернулся к рабочим и рявкнул:
— Чего уставились? Работать!
Минуло семь дней, потом ещё столько же. Ноябрь окончательно вступил в свои права: вечера стали чёрными и длинными, по утрам землю прихватывало жёсткой коркой, а ветер нёс с полей сырой холод.
Поначалу присутствие Юлии в доме казалось Артёму тяжёлой и неловкой обузой. Он всё время ждал какой-нибудь беды, старался не заходить на кухню, если она там возилась, и всё чаще задерживался на пилораме почти до ночи. Но мало-помалу он начал замечать: их старый дом будто изменился.
Юлия жила тихо, словно тень. Она не мелькала перед глазами, не задавала лишних вопросов, не шумела. Зато любое дело в её руках спорилось так ловко, что Артём порой только диву давался.
Наталья Павловна, которую в последнее время всё сильнее мучили больные суставы, заметно оживилась. Теперь ей не приходилось с рассветом тащить тяжёлые вёдра с водой. Когда она просыпалась, вода уже стояла в сенях, печь была растоплена, а по дому плыл густой, тёплый запах свежего хлеба.
— И где ты только всему этому научилась, дикарочка? — удивлялась Наталья Павловна, качая головой.
— Когда жить хочешь, всему научишься, — негромко отвечала Юлия, не отрывая взгляда от старой швейной машинки.
Она как раз перешивала по себе поношенное пальто, аккуратно подгоняя рукава и талию.
Артём всё чаще ловил себя на том, что присматривается к ней. Без того страшного растянутого свитера, умытая, с прибранными волосами, Юлия оказалась вовсе не дурнушкой. Лицо у неё было тонкое, почти хрупкое, с правильными чертами, ресницы — длинные и тёмные, а голос — тихий, но на удивление мягкий, певучий. И всё же больше всего Артёма поражали её руки. Эти руки привыкли к тяжёлой работе, но двигались удивительно бережно, плавно и ловко.
Как-то поздним вечером Артём вернулся с пилорамы злой и вымотанный. Сломался кареточный вал, заказ горел, весь день прошёл в беготне и ругани. Он промёрз до костей, вымазался мазутом и чувствовал себя хуже некуда.
Едва войдя в сени, он услышал мерный негромкий стук. В летней кухне под тусклой лампочкой Юлия колола маленьким топориком лучину для растопки.
— Давай сюда, — буркнул Артём и забрал у неё топор. — Не женская это работа. Ещё околеешь тут.
— Я привычная, Артём, — тихо сказала она, опуская глаза.
— Да хватит уже шарахаться! — вдруг вспылил он сам от себя неожиданно. — Чего ты всё время в пол смотришь?
Юлия испуганно прижала ладони к груди и отступила на шаг. Артём тут же пожалел, что сорвался. Он выдохнул, положил топор на чурбак и устало провёл рукой по лицу.
— Прости. День сегодня дрянной. Вал полетел, заказ надо сдавать, а у меня всё кувырком.
— Я знаю, — едва слышно сказала Юлия. — Я видела, как ты днём запчасти искал. Ты… поешь. Я грибной суп сварила. И вода горячая есть. Баню истопила. Наталья Павловна сказала, что ты сильно замёрз.
Артём поднял на неё взгляд. Сейчас Юлия смотрела уже не испуганно. В её глазах была простая человеческая забота — без заискивания, без притворства, без ожидания похвалы. Только тепло и тихая благодарность.
— Спасибо, Юля, — сказал он искренне.
Она чуть заметно улыбнулась. И от этой робкой улыбки у Артёма почему-то сладко и больно сжалось сердце.
К середине декабря река встала подо льдом. В Макаров пришла настоящая зима — с синими сугробами, хрустящими тропинками и морозами, от которых по ночам потрескивали стены.
Валерия за всё это время не появилась ни разу. Не позвонила, не прислала весточки, не попыталась поговорить. Артём пару раз собирался сам съездить к ней, даже доходил до ворот, но каждый раз останавливался. Внутри у него зрело странное, сначала пугающее, а потом почти спокойное понимание: он по ней не скучает.
Без её капризов, без вечных упрёков о «деревенской глуши», без разговоров о том, что пилораму надо бросить и жить «как нормальные люди», в доме стало неожиданно тихо и легко.
Но развязка всё равно приближалась. Такой разговор не мог раствориться сам собой, и Артём чувствовал: рано или поздно Валерия напомнит о себе.