— Светлана Петровна, где смесь? — негромко спросила Юлия и сама удивилась, насколько спокойно прозвучал её голос.
Она застыла на пороге кухни: в одной руке держала пакет из поликлиники, в другой — связку ключей. Шкафчик над столешницей, где ещё утром вплотную стояли жёлтые банки детской смеси «Малышок», теперь зиял пустотой и голой фанерой. Нижняя полка, на которой аккуратными рядами были выставлены баночки «Кроха» с индейкой и кроликом, тоже оказалась пустой. Исчезла даже коробка с запасными сосками.
— Выкинула, — сухо бросила свекровь.
— Куда выкинули?
— В мусоропровод. Всё, до последней банки. А твой порошок в раковину высыпала. Нечего ему тут глаза мозолить.
Светлана Петровна сидела за кухонным столом ровно, словно председательствовала на каком-нибудь сельском собрании, и держала руки скрещёнными на груди. На плите остывала маленькая кастрюля. По кухне тянулся тёплый сладковатый запах молока, и у Юлии мгновенно заледенели пальцы.
— А в кастрюле что? — спросила она, глядя на плиту.
— Каша. Манная. На нормальном молоке, а не на вашей химии.
Юлия опустила пакет на пол осторожно, почти бережно, как кладут вещь, которую ни в коем случае нельзя уронить.
А ведь всё начиналось тихо, почти по-доброму.
Всю дорогу в электричке Светлана Петровна то и дело проверяла свою сумку. Там лежали четыре пары связанных вручную носочков, банка малинового варенья, пучок высушенной мяты для внука и огурцы, которые она сама закатывала ещё осенью. Подарки были уложены аккуратно, но ей всё равно казалось, что всё это выглядит глупо. Наверняка в городе у них и без неё всего полно, да ещё и лучше. От таких мыслей она злилась на саму себя и сердито одёргивала платок.
Сначала автобусом, потом электричкой она добралась до вокзала, а там ещё с полчаса мяла в руках ремень сумки, пока наконец не увидела сына. Андрей махал ей издалека — высокий, немного сутулый, в куртке, которую она купила ему ещё к позапрошлой зиме. Ему уже исполнилось тридцать пять, но мать всё равно оглядела его так, будто он был мальчишкой, которого нужно проверить перед школой. Она сразу заметила потёртые локти на куртке и тут же решила про себя: жена за ним не смотрит.
— Мам, ну зачем ты потащила такую сумку? Я бы прямо к вагону подошёл!
— Дошла сама. Руки-ноги на месте.
Она подставила щёку, Андрей поцеловал её. От сына пахло городом, бензином и каким-то незнакомым мылом. Светлана Петровна чуть отстранилась и поправила платок.
В машине она молча разглядывала многоэтажки, трубы, людей, спешащих по тротуарам с телефонами в руках, и думала, что приезжать сюда в гости раз в год ещё можно, а вот жить она бы не выдержала и недели. Сельские и городские, размышляла она, вроде бы одного рода люди, а понять друг друга не могут, будто говорят на разных языках. Андрей всю дорогу рассказывал без остановки: о работе, о ремонте в подъезде, о том, как у Егора полезли первые зубы и они с Юлией по очереди не спали ночами. Светлана Петровна кивала, но ждала, когда он наконец заговорит о главном.
Дверь открыла Юлия — с ребёнком на руках. На ней была растянутая домашняя футболка, волосы собраны кое-как, под глазами залегли синеватые тени. Она улыбнулась, хотя губы оставались почти бескровными.
— Здравствуйте, Светлана Петровна. Заходите, мы вас очень ждали.
— Здравствуй, здравствуй. Что ж ты такая худая? Тебя тут совсем не кормят?
Юлия коротко рассмеялась. Андрей тоже засмеялся, слишком быстро и слишком громко, будто пытался сгладить неловкость. Светлана Петровна не улыбнулась. Она смотрела на внука. Егор сидел у матери на руке, серьёзный, круглощёкий, с двумя розовыми шершавыми пятнышками на щеках. Он пристально изучал бабушкин платок, словно решал, можно ли этой женщине доверять.
— Глазастый какой. Весь в Андрея. А щёки почему красные? Надуло?
— Это кожа так реагирует, — объяснила Юлия. — Мы мажем, но полностью не проходит. У него аллергия на коровий белок, Светлана Петровна. Я вам говорила по телефону.
— Говорила. Чего только сейчас не придумают.
Андрей кашлянул и вдруг с большим интересом принялся рассматривать вешалку в прихожей.
Комнату для гостьи Юлия подготовила заранее. Постелила свежее бельё, поставила на тумбочку графин с водой и стакан, повесила чистое полотенце. Светлана Петровна провела пальцем по полке, не нашла пыли и почему-то расстроилась.
За завтраком Юлия подала свекрови омлет и чай, а сама села кормить сына из бутылочки. Светлана Петровна смотрела на бутылочку с нескрываемым недоверием.
— А каши ему почему не даёте? Восемь месяцев уже, зубы режутся. Ребёнку каша нужна.
— Каша есть, только на специальной смеси. Рисовая, без молока.
— Без молока, — повторила свекровь так, будто пробовала это выражение на вкус и оно ей решительно не понравилось. — Мы Андрея манкой вырастили. На коровьем молоке. И ничего, посмотри, каким вырос.
— Мам, там правда всё серьёзно, — тихо вмешался Андрей. — Врачи долго разбирались, анализы сдавали.
— Врачи… Им бы только кровь брать да бумажки писать.
Перед тем как уйти на работу, Андрей в коридоре легонько коснулся её локтя.
— Мам, я тебе в комод конверт положил. На теплицу. Ты же давно хотела новую, старая совсем перекосилась. Перед отъездом отдам, чтобы ты по дороге не потеряла.
— Я, значит, потеряю, а ты нет? — проворчала она, но взгляд у неё смягчился. О новой теплице Светлана Петровна мечтала уже два года.
— Я сохраню, — улыбнулся он.
Юлии к десяти нужно было в поликлинику, к аллергологу, и до последней минуты она носилась по квартире, собирая папку с анализами и выписками. Егор после завтрака уже клевал носом.
— Он обычно спит часа два, а я, может, вернусь раньше, — говорила Юлия на пороге, застёгивая куртку прямо на ходу. — Если проснётся, смесь на верхней полке. Вода в термосе, она ещё тёплая. Баночки внизу, можно любую. Только, пожалуйста, больше ничего ему не давайте. Совсем ничего. Даже маленький кусочек, хорошо?
— Иди уже, — отмахнулась Светлана Петровна. — Я детей не первый раз вижу.
Дверь за Юлией закрылась. Щёлкнул замок. Квартира словно выдохнула, и в тишине стало слышно только, как на кухне тикают часы.
На работе Андрей открыл почту, трижды перечитал одно и то же письмо и понял, что всё равно не различает смысла. Из головы не выходил утренний разговор в коридоре — особенно то, как мать, вся такая жёсткая с виду, сглотнула, когда услышала про деньги на теплицу. Он давно знал: подарки она принимать не умеет. Берёт их осторожно, будто ей дают на время чужую хрупкую посуду.
— Андрей, ты чего сегодня такой? — спросил сосед по столу, добродушный пожилой бухгалтер Семёныч. — Мать приехала, а вид у тебя, как перед проверкой.
— Да нормально всё. Просто они с Юлей очень разные.
— А ты чего ждал? Поколения, брат, они всегда стукаются лбами. Семейная жизнь такая штука. У меня тёща с женой двадцать лет за одним столом сидят и до сих пор друг другу в тарелки заглядывают.
— И чем заканчивается?
— Да ничем. Привыкают, — Семёныч поправил очки. — Ты главное запомни: когда обе по-своему правы, лучше молчать и чай подливать.
Андрей усмехнулся, но совет как-то не укладывался в голове. Подливать чай. Он и так всю жизнь только этим и занимался — подливал, сглаживал, переводил разговоры. Он посмотрел на часы, достал телефон, набрал Юлии сообщение, подержал палец над кнопкой отправки и стёр текст. На обед он решил сбегать домой: благо жили всего в десяти минутах пешком. По дороге можно было купить тёплый хлеб. Мама тёплый хлеб любила.
Очередь в поликлинике тянулась мучительно медленно. Юлия сидела на жёстком стуле и перебирала в папке выписки, направления, результаты анализов. Ей был тридцать один год, но временами она чувствовала себя гораздо старше. Врач, немолодая женщина с усталыми и добрыми глазами, долго перелистывала бумаги.
— Вы хорошо держитесь, — сказала она наконец. — Но вы ведь понимаете: любая крошка, любая капля — и всё начнётся заново. Ребёнок у вас чувствительный. Дома все знают?
— Все, — ответила Юлия и тут же поняла, что сказала это слишком поспешно.
Она вспомнила свекровь: её прямую спину, сжатые губы и это снисходительное «чего только не придумают». Вспомнила, как та смотрела на бутылочку. Но почти сразу Юлия разозлилась на себя. Человек приехал в гости, а она уже ждёт неприятностей. Нехорошо. Мама Юлии когда-то говорила, что свекровь и невестка — это почти два капитана на одном корабле, главное, чтобы никто не начал вырывать штурвал из рук другого. Тогда Юлия смеялась. Сейчас смеяться не хотелось, хотя, казалось бы, повода не было. Просто внутри неприятно кольнуло и никак не отпускало.
Светлана Петровна немного постояла посреди прихожей. Потом сняла платок, тщательно сложила его и положила на тумбочку. После этого прошла на кухню и принялась открывать шкафчики. Не потому, что что-то искала. Просто на чужой кухне всегда хочется понять, какие люди здесь живут.
За четвёртой дверцей обнаружились полки с детским питанием. Жёлтые банки стояли в три ряда, ровно, этикетками наружу. Ниже, в стеклянных баночках с нарисованными зайцами, лежало пюре. Светлана Петровна взяла одну банку, повертела в руке, прочитала мелкий текст про мясо кролика и рис и скривилась.
— Кролика в баночку заперли, — произнесла она вслух, обращаясь к пустой кухне. — И сколько же за это с вас содрали?
На соседней баночке остался ценник. Светлана Петровна вгляделась в цифры, беззвучно пошевелила губами и мысленно перевела цену в мешки картошки. Получалось слишком много. От этого ей стало ещё обиднее: такие деньги, по её мнению, отдавали не за еду, а за городскую дурь.
Она вспомнила, как растила Андрея. Печь, колодец, коза в сарае, потом корова. Молоко она процеживала через марлю, кипятила, давала с ложечки — и сын вырос крепким, румяным, сильным. Ни одна поликлиника тогда не рассказывала ей про какую-то «непереносимость». Это слово Светлана Петровна мысленно произносила с усмешкой, растягивая по слогам, будто оно было чужое и ненужное.
Когда-то у неё самой была свекровь — Валентина Сергеевна, сухая женщина с вечно поджатым ртом. Та тоже входила на чужую кухню и открывала шкафы без спроса. Светлана Петровна тогда плакала в сенях, прячась от всех, и клялась себе, что уж со своей невесткой она так никогда не поступит. Но сейчас эта память не всплыла. Сейчас в её руке была баночка, и нужно было решать, как правильно.
— Навыдумывали, — сказала она. — Ребёнка порошками кормить. Ничего, я им покажу, как по-человечески надо.
Она поставила банку обратно, ещё раз окинула взглядом полки, а затем решительно наклонилась к шкафчику под раковиной.