Из тумбы она вытащила плотный чёрный мешок для мусора, расправила его и начала складывать внутрь баночки — мясо, рис, ещё какие-то пюре с аккуратными наклейками. На секунду задержалась, посмотрела на коробку с сосками и тоже сунула её туда. Мешок сразу потяжелел, внутри глухо позвякивало стекло.
На площадке у мусоропровода Светлана Петровна остановилась, огляделась и подняла металлическую заслонку. Баночки она стала опускать по одной. Каждая падала вниз с протяжным гулом, будто проваливалась в глубокий колодец. От этого звука ей почему-то стало жарко в ушах, но она только сильнее сжала губы.
Соседская дверь напротив тихонько приоткрылась. В щель выглянула женщина в домашнем халате и с бигуди на голове.
— Стекло бы вы туда не кидали, — сказала она полушёпотом. — Дворник потом ругается. А вы Андрею кем приходитесь?
— Мать, — сухо ответила Светлана Петровна.
— А-а, так это вы… Понятно. Заглядывайте потом, чайку попьём. Только баночки зря выбрасываете. Дорогие они, Юлия сама говорила.
— Я и без вас знаю, что дорогие, — отрезала Светлана Петровна.
Дверь напротив тут же закрылась, будто её ветром втянуло обратно.
С банками смеси оказалось сложнее. В отверстие мусоропровода они не проходили. Светлана Петровна вернулась в квартиру, поставила их на кухонный стол, одну за другой сорвала фольгированные крышки и наклонилась понюхать. От порошка тянуло чем-то сладковатым, сухим, картонным, с лёгким запахом ванили.
Она постояла, подумала, затем подошла к мойке и высыпала содержимое первой банки прямо в раковину. Желтоватая пудра поднялась лёгким облачком, осела на блестящее дно. Светлана Петровна открыла кран. Порошок вздулся пеной и потёк к сливу мутными молочными полосами.
Потом пошла вторая банка. За ней третья.
Руки у неё чуть заметно дрожали. Если бы кто спросил почему, она бы рассердилась и не нашлась, что ответить. Пустые жестянки она собрала и снова вынесла на лестничную площадку. Мусоропровод принял их с резким металлическим лязгом.
Из комнаты донеслось слабое кряхтение.
Светлана Петровна застыла на месте. Прислушалась.
Но Егор только сонно вздохнул, перевернулся, и снова стало тихо.
— Спи, мой хороший, — прошептала она, возвращаясь на кухню. — Бабушка тебе нормальной еды принесёт. Настоящей.
О молоке она вспомнила уже у двери. Вернулась, нашла в нижнем шкафчике большую трёхлитровую банку, тщательно сполоснула её под краном, натянула кофту. На комоде стоял маленький белый прибор с зелёными лампочками. Он потрескивал и передавал из детской ровное сопение внука. Светлана Петровна сунула его в карман, приложила к уху, послушала. Дышит. Тихо, ровно.
Только после этого она вышла.
Во дворе, возле магазина, стояла женщина в тёмной косынке. Рядом, на низенькой скамеечке, поверх старого одеяла, примостились две банки, замотанные полотенцами. Светлана Петровна подошла к ней так, как когда-то подходила на сельском базаре: неспешно, будто проходила мимо и просто решила взглянуть.
— Свежее? — спросила она.
— Утреннее, — ответила женщина. — Своя корова, Зорька. Мы из Бородянки. По средам здесь торгуем.
— Сколько берёте?
Цена оказалась почти в два раза ниже магазинной. Светлана Петровна сняла крышку, наклонилась, вдохнула запах, потом окунула палец и лизнула. Сверху лежала густая пенка — настоящая, плотная, деревенская.
— Себе берёте? — спросила продавщица.
— Внуку. Восемь месяцев.
— Самое то. Все на таком вырастали.
— Вот и я об этом, — удовлетворённо произнесла Светлана Петровна и, не торгуясь, отсчитала деньги.
Женщина вставила в горлышко воронку и перелила молоко в её банку. Всё было так просто, понятно и привычно, что внутри у Светланы Петровны наконец отпустило. Будто она сделала именно то, что должна была сделать. В кармане вдруг зашуршало и потрескалось. Она вздрогнула, но сразу вспомнила о детском приборчике и успокоилась.
Дома Светлана Петровна первым делом вымыла маленькую кастрюлю, поставила её на плиту и налила молока. Отойти не решилась ни на шаг: молоко ведь такое — отвернёшься, и оно уже убежало. Когда поднялась пенная шапка, она вовремя убавила огонь, сняла пенку и тонкой струйкой всыпала манку, всё время водя ложкой по кругу, как когда-то учила её мать.
Каша тихо вздохнула, забулькала и начала густеть. По кухне поплыл запах, которого, наверное, в этой квартире не было с самого дня переезда. Запах печи, чугунка, старой кружки с отколотой ручкой, деревенского утра.
«Проснётся — накормлю, — думала она. — Сразу видно будет, как ребёнок на глазах сил набирает. Богатырь будет, а не тепличный росток».
Она переложила кашу в блюдце, чтобы остыла, и села рядом, довольная собой. Дрожь в пальцах прошла.
И тут в замке щёлкнул ключ.
Теперь они стояли по разные стороны кухни и смотрели друг на друга.
— Светлана Петровна, — сказала Юлия очень тихо, так тихо, что от этого голоса становилось страшнее, — Егору нельзя коровье молоко. Вообще нельзя. Ни в каше, ни в сухарике, ни в крошке хлеба. Это не моя выдумка и не каприз. У него аллергия. У него от малейшей крошки отекают губы, ему тяжело дышать. Мы лежали в больнице, когда ему было пять месяцев.
— Лежали, — фыркнула Светлана Петровна. — Вы лежали, а я Андрея на коровьем молоке подняла, и ничего, живой вырос.
— Это совершенно разные вещи.
— Конечно. У вас теперь всё особенное. Ребёнок чихнул — сразу к врачу. Пукнул — уже болезнь. Раньше как-то жили, никто себе диагнозов не придумывал.
— Каких диагнозов?
— Таких, чтобы руки себе развязать. Лень это, Юлия. Обыкновенная лень. Кашу сварить трудно, да? Банку открыл — и мать уже молодец. Я таких насмотрелась. Так и растят детей — из пластмассы, из порошков, а потом удивляются.
Юлия ухватилась за дверной косяк. Костяшки пальцев побелели. Она заставила себя считать. До пяти. Потом до семи. Потом до десяти — так же, как считала у плиты, когда суп собирался убежать через край.
— Вы уничтожили запас на месяц, — произнесла она наконец. — Лечебную смесь нельзя просто купить в ближайшем магазине. Её заказывают заранее, её привозят. Что я дам Егору, когда он проснётся?
— Вон каша стоит.
— Это не еда для него.
— Еда. И я лучше понимаю.
— Это мой ребёнок.
— А я мать твоего мужа, — Светлана Петровна выпрямилась, и в голосе у неё зазвенел металл. — Я Андрея одна вытянула, на ноги поставила. У нас теперь что, материнские права отменили? Я должна перед тобой отчитываться в квартире собственного сына?
— В нашей квартире, — поправила Юлия. — И у меня есть границы. Я не требую, чтобы вы их любили. Я прошу одного: не трогайте то, что касается здоровья моего сына.
— Границы она придумала, — усмехнулась Светлана Петровна. — У нас в селе заборы были, а не границы.
— Тогда считайте, что это забор. И вы через него перелезли.
Из комнаты донёсся писк, быстро перешедший в плач. Сначала тонкий, потом всё громче, обиженнее.
Светлана Петровна поднялась, взяла блюдце с кашей и направилась к выходу. Юлия не отошла. Она осталась в проёме, уперев руки в косяки.
— Поставьте блюдце на стол.
— Отойди.
— Поставьте.
— Ты мне ещё в доме моего сына… — голос свекрови дрогнул, но блюдце она держала крепко.
Они замерли друг напротив друга. Над кашей поднимался пар. Юлия посмотрела сначала на блюдце, потом на руки, которые его сжимали. Пальцы у Светланы Петровны были узловатые, с потрескавшейся кожей, с тёмными полосками под ногтями, которые, наверное, уже ничем не отмывались. Рабочие руки. Усталые, натруженные.
На секунду в Юлии что-то шевельнулось — жалость, понимание, память о чужой тяжёлой жизни. Но она не позволила этому чувству взять верх.
— Я не играю, Светлана Петровна. Я сама пойду к сыну. Поставьте блюдце.
Свекровь ещё мгновение стояла неподвижно. Потом поджала губы и резко опустила блюдце на стол. Фарфор стукнул так громко, что Юлия вздрогнула.
— Носись с ним, — бросила Светлана Петровна. — Носись, будто он хрустальный. Вырастишь из него неженку.
Юлия прошла в комнату и взяла Егора на руки. Он был тёплый, влажный после сна, макушка пахла потом и детским кремом. Малыш ещё всхлипывал, но, оказавшись у матери на груди, стал постепенно успокаиваться.
В сумке нашлась маленькая пачка рисовых хлопьев. Юлия брала её с собой в поликлинику на случай, если очередь затянется. Она развела хлопья тёплой водой из термоса, села у окна, устроила Егора поудобнее, и он начал жадно чавкать, довольный и голодный.
Только у самой Юлии руки дрожали мелкой дрожью. Ложка то и дело стучала о край тарелки.
Ту ночь в больнице она помнила так ясно, будто всё произошло вчера. Егору было пять месяцев. Он лежал на пеленальном столике с распухшими губами, необычно тихий — слишком тихий для ребёнка, который должен плакать. Врач в коридоре говорила быстро, спокойно, отработанным голосом, а Юлия слышала только отдельные слова и видела, как медсестра готовит укол.
С тех пор она читала состав на каждой упаковке. Даже на тех продуктах, где, казалось бы, читать было нечего. В магазине над ней иногда посмеивались. Она не спорила и не обижалась. Она просто знала, чем могут закончиться такие «пустяки».
Светлана Петровна стояла у окна, но смотрела не на улицу. В тёмном стекле отражалось её собственное лицо — с поджатыми губами, растрёпанным пучком и упрямыми складками возле рта. Она снова и снова прокручивала в голове весь разговор. И то, что сказала. И то, что хотела добавить, но не успела.
Слова у неё получались правильные, тяжёлые, убедительные. Такие, после которых человек должен был замолчать. Но почему-то на душе от них легче не становилось.
Две женщины молчали в одной квартире. Было слышно, как капает кран и как тикают настенные часы, словно они вдруг вспомнили, что обязаны идти.
«Как в дневном сериале», — подумала Юлия. В тех самых, что показывают после обеда: свекровь, невестка, кухня, обиды, громкие фразы. Она всегда смеялась над такими сюжетами. А теперь сидела у окна с сыном на руках и думала, что в сериале хотя бы можно нажать кнопку и переключить канал.
Андрей вернулся в обеденный перерыв, около половины первого. В руке у него был пакет из булочной, волосы пахли дождём, а на лице держалась усталая, но добродушная улыбка.
— Ого, чем это у нас пахнет? — сказал он с порога. — Мам, ты уже что-то сварила? А я хлеб взял, ещё тёплый.
Светлана Петровна изменилась в одно мгновение. Плечи опали, голос стал тоньше, слабее. Она прижала ладонь к груди и тяжело прислонилась к спинке дивана, будто без опоры могла упасть.
— Андрюша… — выдохнула она. — Я ведь приехала помочь. Хотела как лучше. Внука накормить, пока Юлия по врачам ходит. А она на меня — будто я воровка какая. При ребёнке. Налетела, дверь перегородила, блюдце едва из рук не вырвала. Я уже подумала, она меня толкнёт.
— Я к вам не прикасалась, — ровно сказала Юлия из кухни.
— Ну конечно, — горько отозвалась Светлана Петровна. — Ты у нас всегда ни при чём.
Андрей провёл ладонью по лицу. Он ненавидел такие минуты, когда от него ждали решения, а принимать его совсем не хотелось. Откуда-то из детства вдруг поднялся запах тёплого молока и манной каши в чугунке. На короткий миг ему снова стало семь лет: мать стоит рядом с ложкой, на улице раннее утро, и всё в жизни просто и понятно.
— Мам, ну… Юль, ну… — начал он неуверенно. — Давайте только не с порога, а? Мама с дороги. Ну выбросила, ну не знала. Сейчас купим пару баночек, и всё.
— Пару баночек, — повторила Юлия.
Слова прозвучали почти легко, даже весело. Именно поэтому Андрей насторожился.
— Андрюша, открой шкаф.
— Какой?
— Над мойкой. Посмотри на полки.
Он прошёл на кухню, открыл дверцу и замер. Потом закрыл. Через секунду снова открыл, словно надеялся, что в первый раз просто не разглядел.
Полки были пустые. Только на нижней сиротливо лежала бумажная наклейка от одной из упаковок.
Из гостиной медленно вошла Светлана Петровна и остановилась у плиты.
— Там был запас на месяц, — сказала Юлия. — Смесь. Мясные пюре. Всё, что ему можно. Ты помнишь, сколько мы за это отдали? Почти половину денег из конверта на теплицу. Мы же вчера вечером вместе считали.
Андрей не сразу повернулся к матери. Он продолжал смотреть в пустой шкаф, и первое короткое слово уже подступало к горлу.