— Мам, — выдохнул Андрей, и голос у него вдруг стал хриплым, будто сорвался. — Ты всё это выбросила?
— Деньги, деньги, только деньги у вас на уме, — затараторила Светлана Петровна и опять прижала ладонь к груди, словно ей стало нечем дышать. — А то, что я внука накормить хотела, уже не считается? Родную мать на какие-то гривны променял.
— Никто тебя ни на что не менял, мам.
— Это были не две случайные баночки, — ровно произнесла Юлия, даже не пытаясь перекричать свекровь. — Смесь у Егора лечебная, её просто так в магазине не купишь. Привозят только под заказ. Я сейчас оформлю в «Ладошке», к вечеру должны доставить. Но стоит это, сама понимаешь, недёшево.
Она взяла телефон, быстро открыла приложение, нашла сохранённый список и отметила всё заново: смесь, пюре, нужные баночки. Оплату поставила при получении. Через секунду телефон коротко и почти весело звякнул, подтверждая заказ.
Юлия молча вышла из кухни. Из комнаты донёсся негромкий скрип выдвинутого ящика. Вернулась она уже с белым конвертом в руке. Положила его на столешницу, вынула пачку купюр и стала отсчитывать, прижимая край большим пальцем.
— Юль, не надо, — тихо сказал Андрей.
Она даже не подняла на него глаз.
— Двадцать четыре тысячи гривен, — произнесла Юлия. — Восемь беру на новый запас еды. Это треть. Шестнадцать остаётся.
Она отделила восемь тысяч, аккуратно сложила их рядом, а остальные деньги убрала обратно в конверт. Потом подвинула его на середину стола — так, чтобы он лежал ровно между ней и Светланой Петровной.
— Светлана Петровна, у нас сейчас два пути, — сказала Юлия всё тем же спокойным голосом. — Первый: вы выливаете молоко в раковину, кашу выбрасываете и больше не трогаете детские продукты. Вообще. Не кормите, не разогреваете, не проверяете, не переставляете. Тогда эти шестнадцать тысяч ваши, на теплицу, и вы спокойно гостите у нас две недели, как и собирались. Второй: я сегодня же собираю Егора, вещи и снимаю квартиру. А грядки Андрей будет копать вам сам.
Андрей резко побледнел.
— Юля, ты… Куда ты поедешь?
— Это не попытка напугать, Андрей. Это просто то, как будет.
Он посмотрел на жену, затем перевёл взгляд на мать. Светлана Петровна отвернулась, будто всё происходящее её уже не касалось, но Андрей слишком хорошо знал: она слышала каждую фразу.
Со стороны всё, наверное, выглядело старой и до боли знакомой развилкой: жена и мать, дом и долг, новая семья и та, из которой вышел. Раньше Андрей думал, что такие истории случаются с кем угодно, только не с ним. Ему казалось это чем-то чужим, неприятным, почти театральным. Но теперь этот самый перекрёсток стоял прямо посреди их кухни, у стола, на котором лежал белый конверт, и требовал ответа.
— Мам, — наконец сказал он. — Юля права. Так делать было нельзя. Правда нельзя.
— Что? — еле слышно спросила Светлана Петровна.
— Ты выбросила еду Егора. Он не может есть обычное. Я ведь говорил тебе… Я же объяснял.
— Предатель, — выговорила она, будто выплюнула слово. — Родную мать. В доме, где я ещё и суток не провела.
— Мам, пожалуйста. Давай без этого. Просто вылей, выбрось — и забудем. Потом сходим прогуляемся, хочешь? В парк. Или к реке. Там сейчас красиво, воздух хороший.
Он говорил быстро, сбивчиво, цепляя одно слово за другое, как всегда, когда панически боялся тишины.
— В парк, — повторила Светлана Петровна с горькой усмешкой. — Значит, мне в парк. Я двести километров ехала не ради твоего парка.
Она медленно расправила плечи и выпрямилась с таким видом, будто её не на кухне обидели, а вызвали перед строем для вручения награды.
— Вот как, значит. Мать из дома выставляют.
— Вас никто не выставляет, — спокойно возразила Юлия. — Вам предложили выбор.
— А я выберу так, как сама считаю нужным, — сказала Светлана Петровна.
Она шагнула к столу, взяла конверт, сунула его в карман кофты и застегнула пуговицу.
— Меняй билет, Андрей. На сегодня. Здесь я больше ни минуты не останусь. Пусть твоя жена радуется.
— Мам, ну куда ты на ночь глядя…
— Меняй.
Андрей долго возился с телефоном. То уходил в коридор, то возвращался, говорил с кем-то виноватым голосом, переспрашивал слишком громко, потом надолго замолкал, слушая ответ. До кухни долетали только обрывки:
— Нет, на сегодня… Проходящий? А нижних совсем нет? Боковая? Одна осталась? Ну… давайте боковую.
Когда он снова появился в дверях, телефон он держал перед собой так, словно тот был раскалённым.
— Есть поезд на десять вечера. Проходящий. Мам, только боковая полка. Почти возле туалета. Других мест нет.
— Хоть на крыше, — отрезала Светлана Петровна.
Пока Андрей снова ушёл в коридор договариваться о такси до вокзала, две женщины остались на кухне одни. Юлия мыла чашку. Светлана Петровна сидела на табурете, опустив глаза на собственные руки, сложенные на коленях.
— Это мясо… которое в баночках, — вдруг сказала она, не поднимая головы. — Он его ест?
— Больше всего любит кролика.
— Кролика, — повторила свекровь. — У нас в селе тоже кролики были. Андрей потом полгода к столу садиться не хотел, всё жалел.
Юлия чуть было не улыбнулась, но быстро спрятала улыбку.
— Ничего. Наш пока тоже не понимает, откуда что берётся.
— Не понимает, — согласилась Светлана Петровна.
В её голосе на миг мелькнуло что-то похожее на гордость — едва заметное, живое. Но тут же исчезло, будто его и не было.
— Ты с ним построже, Юля. Не позволяй на шею садиться.
— Постараюсь.
— Вот и правильно.
Дальше день тянулся как-то странно, неровно, будто время в квартире зацепилось за невидимый гвоздь. Светлана Петровна собирала вещи громко, демонстративно. Каждый свитер, каждая кофточка летели в чемодан так, будто она бросала туда не одежду, а камни.
Складывая очередную вещь, она вдруг нащупала в кармане что-то твёрдое и остановилась. Это оказалась маленькая белая радионяня с зелёными огоньками. Светлана Петровна брала её во двор и забыла вернуть на место.
Прибор тихо потрескивал. Она уже хотела положить его на комод, но почему-то сначала поднесла к уху. Из динамика послышалось тихое пение. Юлия напевала Егору — негромко, чуть не попадая в ноты, без слов, одно долгое убаюкивающее «а-а-а».
Светлана Петровна стояла посреди чужой комнаты, рядом с раскрытым чемоданом на кровати, и слушала. Лицо у неё было неподвижным, ничего не выражающим. Потом она осторожно положила радионяню на комод, рядом с фотографией Андрея в рамке, и резко застегнула чемодан. Молния жалобно взвизгнула.
Андрей ходил из комнаты в комнату, пытался заговорить с матерью, но в ответ получал только тяжёлые вздохи да многозначительное молчание. Юлия тем временем кормила Егора, купала его, укладывала на дневной сон.
Около четырёх привезли заказ из «Ладошки». Молодой курьер оставил в прихожей три коробки, кивнул и ушёл, что-то насвистывая себе под нос. Юлия разложила большие упаковки смеси на верхней полке, баночки — на нижней. Шкаф снова стал полным, и у неё внутри немного отпустило, будто кто-то ослабил тугой узел под рёбрами.
Ближе к семи раздался звонок в дверь. На пороге стояла соседка — всё в тех же бигуди, но уже в нарядной кофте. В руках она держала тарелку, накрытую чистым полотенцем.
— Я к Светлане Петровне. Звала на чай, а вы всё не заходите. Вот, пирожки с капустой принесла, ещё тёплые.
— Спасибо, не до чая, — резко откликнулась из коридора Светлана Петровна. — Я уезжаю.
— Как уезжаете? — удивилась соседка. — Вы же только приехали!
— Дела.
Соседка перевела взгляд на чемодан, потом на Андрея, который с преувеличенным интересом изучал потолок, потом на Юлию с Егором на руках. И поняла всё по-своему, по-женски, одним коротким взглядом. После этого молча протянула тарелку.
— Тогда в дорогу возьмите. Чего добру пропадать?
— Возьму, — сказала Светлана Петровна.
И впервые за весь день в её голосе прозвучало что-то живое, не обиженное и не колючее.
— Вы уж извините, что так получилось.
— Да что вы, у всех бывает, — с готовностью ответила соседка и ушла, явно довольная тем, что оказалась причастна к семейной драме.
Юлия отвернулась к окну и сильно прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Смеяться было совершенно неуместно, она это понимала. Но удерживаться всё равно было трудно.
К половине девятого чемодан уже стоял в прихожей, застёгнутый на все замки. Светлана Петровна вышла из комнаты в куртке и платке, задержалась у входа на кухню. Юлия сидела за столом с чашкой чая. На плите стояла кастрюлька с остатками той самой каши.
— Светлана Петровна, — сказала Юлия, и в её голосе мелькнула лёгкая, почти незаметная насмешка, — кашу-то доешьте. На дорожку. Всё-таки старались, да и добру пропадать грех.
Светлана Петровна долго смотрела на неё. Потом молча подошла к плите, взяла ложку, зачерпнула прямо из кастрюльки и отправила кашу в рот. Потом ещё ложку. И ещё.
Ела она нарочито медленно, глядя Юлии прямо в глаза, словно принимала горькое лекарство и показывала: не поморщится, выдержит.
— Не оставлять же добро невестке, — сказала она, прожёвывая. — Ты всё равно выбросишь.
— Не выброшу.
— Выбросишь.
Она положила ложку на край плиты и вытерла рот ладонью.
Юлия вышла за ней в прихожую, держа на руках выспавшегося и довольного Егора. Малыш сразу заметил яркий край бабушкиного платка и потянулся к нему ручкой.
Светлана Петровна наклонилась, чтобы застегнуть сапог, и в эту секунду маленькие пальцы вцепились в бахрому. Она застыла. Егор дёргал платок и радостно гукал. Юлия не отошла и не убрала его руку.
Свекровь стояла согнувшись дольше, чем требовалось. Потом осторожно, по одному, разжала детские пальчики.
— Ишь ты, цепкий, — сказала она, ни на кого не глядя. — В нашу породу.
Андрей поднял чемодан.
— До свидания, Светлана Петровна, — сказала Юлия. — Счастливой дороги.
— И тебе не болеть.
В лифте, пока они спускались вниз, Светлана Петровна отчитывала сына вполголоса, чтобы не услышали соседи.
— Мягкий ты, Андрей. Слишком мягкий. Жена вертит тобой, как хочет. Не таким я тебя растила. Мужчина должен быть мужчиной, а не тряпкой в чужих руках.
— Мам, хватит уже.
— Хватит ему. Ещё как не хватит. Ты меня ещё вспомнишь.
Двери лифта разъехались, и её голос растворился в подъездном шуме.
На вокзале было людно, гулко и пахло жареными пирожками. Андрей проводил мать до вагона, поставил чемодан на ступеньку и протянул ей пакет.
— Тут бутерброды. И чай в термосе. Ты же потом ничего не купишь.
— Я не голодная.
— Мам, возьми.
Она взяла пакет. Проводница — крупная женщина с усталым лицом — проверила билет, взглянула на Светлану Петровну и кивнула.
— Мам, ты только не обижайся сильно. Юля не хотела тебя обидеть.
— А я что, обиделась? — Светлана Петровна вскинула подбородок. — Мне не на что обижаться. Я своё место теперь знаю. Только потом не удивляйся, когда твоя жена однажды скажет тебе: «Пошёл вон».
— Не скажет.
— Дай-то Бог.
Она поднялась по ступенькам, но в дверях вагона всё же обернулась. Здесь, под жёлтым светом перронных фонарей, лицо у неё выглядело совсем иначе, чем дома: усталым, осунувшимся, старше своих шестидесяти трёх лет.
— Теплицу я всё равно поставлю, — вдруг сказала она. — На эти деньги. Назло.
— Назло кому?
— Всем, — бросила Светлана Петровна и скрылась в глубине вагона. — И раньше воскресенья не звони.
Когда за ними закрылась входная дверь, Юлия ещё несколько секунд стояла в прихожей и слушала, как в шахте гудит лифт. Потом медленно прошла на кухню. На краю раковины остался тонкий жёлтый след, похожий на мелкую пыль. Юлия провела по нему пальцем и открыла кран.