Подставив палец под холодную струю, Юлия смыла жёлтую пыльцу и тщательно вытерла раковину сухой тряпкой. Потом вытряхнула в мусорное ведро присохшие остатки каши, долго тёрла кастрюлю губкой, сполоснула, поставила на место — и тут же снова взяла её в руки. Вымыла ещё раз. А затем и в третий, хотя сама понимала: никакой необходимости в этом уже нет.
Андрей появился дома поздно, почти в полночь. Юлия не ложилась. Она сидела на кухне под тусклым светом маленькой лампы над плитой, перед ней стояла кружка с давно остывшим чаем. Егор спал в детской. В шкафу ровными рядами поблёскивали новые банки.
— Посадил, — тихо сказал Андрей, стягивая куртку. — Проводница нормальная попалась, вроде внимательная. Мама велела до воскресенья не звонить.
— Есть будешь?
— Не хочу.
Он опустился на стул напротив. Некоторое время они молчали.
— Ты на меня злишься? — спросил он наконец.
— Злюсь, — ответила Юлия. — Только не за то, о чём ты сейчас подумал. Я злюсь, что про границы заговорила слишком поздно. Надо было сразу, в первый же день, спокойно и прямо всё обозначить. А не намёками, не между прочим, не из страха, что взрослого человека можно обидеть.
— Мама ведь не со зла.
— Я это понимаю, — сказала Юлия. — Но легче от этого не становится.
Андрей взял пустую чашку, покрутил её в пальцах, поставил обратно.
— А теплица? Шестнадцати тысяч гривен ей же не хватит. Она хотела нормальную, на металлическом каркасе.
— Найдёт, где взять. Или мы добавим, если она попросит. Если сама захочет.
— А если не попросит?
Юлия не сразу ответила. Она смотрела в чёрное оконное стекло, где отражались лампа, стол и они двое — усталые, неподвижные, как чужие люди на старой фотографии.
— Значит, не будет звонить, — произнесла она. — Долго не будет. Я не знаю, Андрей. Правда не знаю.
Он потянулся к телефону, несколько секунд вертел его в руке, потом положил на стол экраном вниз.
— В воскресенье наберу.
— Набери. Только, пожалуйста, не начинай про полки.
— Не начну.
Из детской донёсся слабый шорох. Они одновременно замолчали и прислушались. Больше ничего. Егор спал.
Юлия поднялась, осторожно заглянула к сыну, поправила сбившееся одеяло и задержалась возле кроватки. Круглая щёка в полумраке казалась почти чистой: пятнышки побледнели, стали едва заметными. Она наклонилась, вдохнула тёплый запах его волос — и вдруг вспомнила другой тёплый запах, сладковатый, молочный, из маленькой кастрюльки.
Следующие три недели прошли тихо, будто дом сам старался говорить шёпотом. Андрей звонил матери по воскресеньям, как она и приказала. Каждый разговор получался коротким, сухим, похожим на чек из магазина: несколько обязательных строк — и конец.
В первое воскресенье он вышел с телефоном на балкон и прикрыл за собой дверь. Но Юлия всё равно слышала почти каждое слово: балконная дверь у них давно закрывалась неплотно.
— Мам, это я. Как ты там?
— Жива.
— Ну и хорошо. А теплица как?
— Завтра каркас привезут. Мужики из Бородянки согласились ставить. Дерут дорого, разбойники.
— Мам, Юлия тебе привет передаёт.
В трубке повисло такое молчание, что стало слышно, как где-то на соседней крыше воркует голубь.
— Передавай, — наконец сказала Светлана Петровна и сразу отключилась.
Когда Андрей вернулся в комнату, Юлия подняла на него глаза.
— Передал?
— Передал. Она сказала: «Передавай».
— Уже больше, чем я рассчитывала.
О Юлии свекровь ни разу не спросила. Про Егора вспомнила только однажды, да и то быстро, почти на выходе из разговора.
— Ест хоть?
— Ест, мам.
— Ну и ладно.
Потом Андрей долго носил эти два слова в себе, как носят в кармане гладкий камешек: то нащупывают пальцами, то снова прячут глубже.
На второй неделе Юлия столкнулась в лифте с соседкой в бигуди. Звали её Лариса Ивановна, и разговаривать она умела так, что даже путь с четвёртого этажа до первого превращался в маленькое собрание жильцов.
— Ты на свекровь-то сильно не дуйся, — сказала она, не отрывая взгляда от кнопок. — Люди в селе как привыкли? Накормил — значит, любишь. А когда им говоришь, что нельзя, они будто не понимают, куда руки девать.
— Я не дуюсь, — ответила Юлия. — Я за Егора испугалась.
— И правильно испугалась. Ребёнок маленький, с этим шутки плохи. Только и она мать, помни.
— Помню, — тихо сказала Юлия.
Двери раскрылись, и разговор остался внутри лифта вместе с запахом лака для волос и чужого утреннего кофе.
Егор тем временем с каждым днём всё смелее осваивал собственную вселенную. Научился сидеть без подпорок из подушек, ловко перехватывал ложку губами и сердито что-то доказывал на своём младенческом языке. Банановое пюре из «Ладошки» он съел до последней ложки, потом возмутился и потребовал добавки. Юлия смеялась и плакала одновременно — так смеются, когда страх, которого долго держали на цепи, внезапно отпускает хотя бы на минуту. Щёки у сына стали чище, пятна посветлели и уже не бросались в глаза.
По вечерам, укладывая Егора, Юлия всё чаще ловила себя на одном и том же воспоминании: руки Светланы Петровны. Узловатые пальцы, тёмные полоски под ногтями, блюдце с остывающей кашей. Она прогоняла эту картинку, как прогоняют назойливую муху, но та неизменно возвращалась. Юлия знала, что поступила правильно. Знала твёрдо. Только это знание существовало в ней как-то отдельно, будто покупка, которую принесли домой, но так и не вынули из пакета.
К третьему воскресенью Андрей уже не пытался прятаться. Он вышел на балкон с телефоном, но дверь оставил распахнутой.
— Мам, ну что там теплица?
— Стоит. Огурцы в этом году рано пойдут.
— А ты сама как?
— А что я? Я не сахарная, не растаю.
Наступила пауза. Потом голос Светланы Петровны стал ниже, суше.
— Ко мне Петрович в город собирается. Я с ним кое-что передам. Лично в руки.
— Что передашь?
— Увидишь. Не твоё дело.
В селе тем временем теплицу всё-таки поставили. Мужики из Бородянки привезли металлический каркас, раскладывали детали по двору, ходили вокруг, спорили, прикладывали рулетку, снова спорили. Светлана Петровна стояла рядом с кружкой чая и распоряжалась таким тоном, словно руководила не теплицей, а строительством храма.
— Левее берите! Левее! Вы что, не видите? Там же уклон!
— Светлана Петровна, так вы нам покажите, где у вас левее, — отозвался старший, вытирая лоб рукавом. — А то у вас куда ни стань — всё левее выходит.
Вечером, когда рабочие уехали, она зашла в дом, опустилась на стул у окна и долго глядела на новую теплицу, которая поблёскивала в серых сумерках. Шестнадцать тысяч гривен ушли до последней копейки, зато каркас стоял крепко, и каждый болт она проверила собственноручно. Светлана Петровна не могла объяснить себе, почему вспоминаются ей не Юлины слова, не обида, не позор перед сыном, а маленькая ладошка, цеплявшаяся за бахрому её платка.
В сельском магазине, где пахло свежим хлебом, хозяйственным мылом и пылью от картонных коробок, она долго стояла возле нижней полки. Брала одну пачку манной крупы, ставила обратно, брала другую, щурилась на цену, поджимала губы. В конце концов купила две самые дешёвые — в серой бумаге, с поблекшей надписью. Валерьянку взяла уже в аптеке, отдельно, отворачиваясь от продавщицы так, будто просила что-то неприличное. Банку солёных огурцов достала из погреба, протёрла тряпкой, осмотрела на свет: рассол был прозрачный, укроп лежал красивой зелёной веточкой, листья смородины расправились у стекла.
Записку она переписывала три раза. Первые два листка, вырванные из школьной тетради, отправились в печь, и только печь знала, какие слова там были. Третий вариант получился коротким, колючим и, как ей казалось, правильным. Перечитав, Светлана Петровна кивнула сама себе — так кивают, когда сказано ровно то, что надо. Только на последнем слове карандаш всё равно предательски дрогнул.
Знакомому шофёру, который собирался в город по делам, она вручила коробку и строго повторила:
— Лично в руки. Понял? Не под дверь, не соседям, а лично. Адрес не перепутай.
На майские праздники, в субботу утром, у них позвонили в дверь. На пороге стоял незнакомый усатый мужчина в кепке. В руках он держал большую картонную коробку.
— Андрей Павлович? — спросил он. — Я от Светланы Петровны. Мы в город ехали, она просила передать. Сказала — только лично в руки, а то потом с меня спросит.
— Да-да, это я, — засуетился Андрей. — Спасибо большое. Может, зайдёте? Чаю?
— Не, не могу, я за рулём. Да и ждут меня. С праздниками вас.
Он ушёл, и его шаги ещё долго гулко отдавались в подъезде.
Коробка была перевязана бечёвкой. Узлы — крепкие, деревенские, такие не развязывают, а только режут. Андрей поставил коробку на кухонный стол. Юлия, вытирая руки полотенцем, наблюдала, как он пытается справиться с верёвкой. Егор сидел рядом в стульчике и стучал ложкой по столешнице, явно требуя, чтобы и ему уделили внимание вместе с загадочной посылкой.
— Дай ножницы, — пробормотал Андрей. — Мама завязала так, будто там золото.
— Может, для неё и золото, — сказала Юлия и протянула ему ножницы.
Под слоем старых газет обнаружилась трёхлитровая банка солёных огурцов — с укропом, чесноком и смородиновыми листьями. Рядом лежал завёрнутый в газету тёмный пузырёк валерьянки. А ещё — две пачки манной крупы, те самые дешёвые, из нижнего ряда сельского магазина, в сероватой бумажной упаковке с наполовину стёртыми буквами.
Сверху лежал сложенный пополам листок из школьной тетради. Крупным, нервным почерком на нём было выведено: «Вари сыну по утрам, раз внука кормить не умеешь!»
Юлия прочитала записку. Потом перечитала. Потом медленно села на табурет и вдруг рассмеялась. Сначала почти беззвучно, одними плечами. Потом громче. А через минуту смеялась уже до слёз, прикрывая рот ладонью, чтобы не напугать Егора.
— Что смешного? — растерянно спросил Андрей.
— Валерьянка кому? — с трудом выговорила она сквозь смех.
— Наверное, тебе. Чтобы ты не нервничала.
— Нет уж, — Юлия вытерла слёзы. — Это тебе. Чтобы ты не нервничал, когда нервничаю я.
Андрей сначала улыбнулся неуверенно, одним уголком рта. Потом взял записку, прочитал сам и фыркнул. Егор, глядя на родителей, тоже залился смехом, хотя причины веселья, конечно, не понимал.
— Манка… — Андрей покачал головой. — Вот мама даёт.
— Она тебя так кормит, — сказала Юлия. — Заботится о тебе своим способом. А огурцы посмотри какие.
Когда Андрей ушёл в комнату за телефоном, Юлия открыла банку, достала один огурец и надкусила. Хруст вышел таким громким, что Егор вздрогнул и перестал стучать ложкой. Огурец оказался неожиданно прекрасным: плотным, чесночным, с хреном и лёгкой горчинкой смородинового листа. Юлия съела его целиком, стоя у стола, и только потом поняла, что улыбается, пока никто не видит. Солить огурцы Светлана Петровна умела. Этого у неё было не отнять.
Обе пачки манки Юлия сначала убрала на самую верхнюю полку шкафа — туда, куда Егор не доберётся ещё лет пять. Потом подумала, встала на цыпочки и одну пачку всё-таки достала обратно.
— Слушай, — сказала она, поворачиваясь к Андрею. — А давай сделаем оладьи? Из манки. Со сгущёнкой. Я в детстве такие у бабушки ела. Если дать тесту постоять, они получаются пышные.
— А Егор?
— У Егора будет его завтрак. А мы с тобой взрослые люди и имеем право на запретное.
Она помолчала и добавила:
— Только руки потом вымоем как следует. И стол протру два раза.
Андрей поднялся и достал из шкафа большую миску. Посуда тихо звякнула. На кухне сразу стало теплее, спокойнее, почти по-домашнему.
— Юль… — начал он. — А если она летом опять приедет? Теплицу ведь всё равно надо будет доделывать, одной ей тяжело.
— Тогда купим манки побольше.
— Я серьёзно.
— Я тоже, — сказала Юлия и высыпала крупу в миску, прислушиваясь к мягкому шуршанию. — А ты сам что ей ответишь, когда она спросит, можно ли?