А потом в её жизни появился Константин.
Он всё это время сидел тихо, почти не двигаясь, но было заметно: каждое слово Татьяны проходит через него, задевает глубоко. Ревности в его взгляде не было. Скорее понимание.
— Я на тебя зла не держу, — продолжила Татьяна. — Ты тогда выбрал так, как выбрал. Я выбрала иначе. Ты ушёл, я осталась. Такое случается. Только теперь у меня уже другая судьба. И менять её я ни за что не стану.
Андрей сидел, уронив взгляд в пол.
— Мне лучше уйти? — хрипло спросил он.
— Останься до утра, — спокойно ответила она. — Поздно уже. Завтра поедешь.
Этой ночью Андрей так и не сомкнул глаз. Он лежал на диване в гостиной, смотрел в темноту над собой и прислушивался к дому, который вдруг стал для него чужим. Хотя когда-то он сам ставил здесь стены, прибивал доски, мечтал, как они будут жить под этой крышей.
Наверху раздавались шаги. Там были Татьяна и Константин. Иногда доносился приглушённый смех — мягкий, домашний, счастливый. Где-то тихонько скрипнула половица.
Когда-то это было его место. Теперь его занял другой.
Но больнее всего оказалось даже не то, что Татьяна не пустила его обратно. Страшнее было другое: она простила его, но больше не нуждалась в нём. Она пережила предательство, выкарабкалась из боли, собрала по кускам свою жизнь — и пошла дальше. Без него. И теперь ей действительно было хорошо. Не напоказ, не из гордости, а по-настоящему.
Андрей поднялся ещё затемно, когда за окнами только начинало сереть. Тихо вышел на крыльцо.
Село спало. Над рекой стелилась молочная дымка. За соседским забором лениво тявкнула собака. Где-то вдалеке протяжно замычала корова.
И тут его прорвало. Впервые за много лет он заплакал. Стоял, вцепившись пальцами в перила, и плакал — неловко, горько, как мальчишка, как последний глупец, как человек, который потерял всё самое важное и понял это только тогда, когда вернуть уже ничего нельзя.
За спиной скрипнула дверь. На крыльцо вышел Константин.
Он немного постоял молча, потом опустился на ступеньку. Не вплотную к Андрею, а чуть в стороне. Достал из кармана пачку печенья, разломил одно пополам и протянул ему часть. Андрей взял, почти не осознавая, что делает.
— Ты только не думай, — негромко произнёс Константин, — я тебе не враг.
Андрей промолчал.
— Когда я познакомился с Таней, — продолжил тот после паузы, — она была будто неживая. Понимаешь? Как дом после пожара: стены ещё стоят, а внутри пусто. Она целый год приходила в себя. Целый год. Я ухаживал за ней, а она всё отстранялась. Боялась. Повторяла: «Я никому не нужна. Меня уже однажды оставили. Второй раз я не выдержу».
Он замолчал, глядя куда-то на реку.
— Потом понемногу начала оттаивать. Поверила, что мужчины бывают разными. Что можно жить не в ожидании удара. Что её можно любить спокойно, честно. И я люблю её. Без игры. По-настоящему.
Андрей всё так же молчал. Печенье крошилось во рту и казалось совершенно безвкусным.
— Не сердись на неё, — сказал Константин. — И не жди. Она тебя отпустила. Простила. Но назад не вернётся. У неё теперь есть своя жизнь. А тебе… тебе надо искать другую. Эту ты уже потерял.
— Я понимаю, — глухо выдавил Андрей.
Начинался рассвет. Солнце медленно поднималось над рекой. Константин встал со ступеньки.
— Ладно, пойду. Танюша скоро проснётся. А ты… прощай. И пусть у тебя всё как-нибудь сложится.
Он протянул руку. Андрей пожал её машинально, почти без чувства. Ладонь у Константина была тёплая, сильная, надёжная.
Утром Андрей уехал.
Татьяна вышла проводить его. Стояла на крыльце — почти так же, как пять лет назад. Только теперь в её глазах не было слёз. Она смотрела на него ровно, спокойно, даже с какой-то тихой жалостью.
— Ты там… береги себя, — сказала она.
— И ты.
— Детям позвони. Они спрашивали о тебе.
— Позвоню.
Автобус тронулся. Село медленно поплыло за стеклом. Андрей смотрел на удаляющийся дом, на синие наличники, на старую яблоню у забора, на женщину, оставшуюся на крыльце, и всё яснее понимал: это был конец не просто этой поездки.