— Уверена, — спокойно ответила Марина.
Андрей на другом конце провода помолчал, будто подбирал слова осторожнее.
— Квартира очень ликвидная, — наконец сказал он. — Такие варианты не выбрасывают на рынок просто потому, что сейчас накипело.
— Это не вспышка злости, — перебила она. — Я не имущество отдаю, а возвращаю себе возможность дышать. Ставь цену чуть ниже рыночной, но так, чтобы сделка прошла быстро. И ещё: повесь на балконе большой баннер. Пусть весь дом видит.
Андрей явно хотел что-то спросить, но сдержался. Лишних вопросов он задавать не стал.
Через пару дней на балконных перилах уже растянули яркое объявление: «Продажа от собственника». Марина стояла на другой стороне улицы и смотрела, как крупные красные буквы резко выделяются на светлом фасаде. В этот момент телефон вибрировал почти без остановки. Дмитрий, наконец, осознал, что блокировка карт была не капризом и не попыткой привлечь внимание. Валентина Сергеевна принялась писать с незнакомых номеров: сперва сыпала оскорблениями, потом переходила на просьбы, а под конец вдруг стала ласково называть Марину «доченькой». Удивительно быстро «лишний груз» превратился в родного человека, как только разговор коснулся квадратных метров.
Вечером бывшая свекровь всё-таки дозвонилась — с телефона соседки.
— Мариночка, — всхлипывала она в трубку, растягивая слова. — Ну сорвалось у меня, сказала глупость. С кем такого не бывает? Ты же не бессердечная, не выставишь пожилую женщину на улицу. Куда нам теперь идти?
— В вашу квартиру, которую вы сдаёте студентам, — ровно произнесла Марина. — Или к тем родственникам, которые так дружно собрались на вашем торжестве. Там, кажется, было немало близких людей.
— Ты из-за Кристины мстишь.
— Нет. Я просто перестала оплачивать вашу удобную и красивую жизнь.
Покупатели нашлись неожиданно быстро. Это была семейная пара — тихие, уравновешенные люди, давно присматривавшиеся именно к этому дому. Их не смутили ни старые обои, ни чужая мебель, ни следы чужого быта: они сразу сказали, что всё равно будут делать ремонт с нуля. Сделку назначили на пятницу.
До этого дня Марина отправила Дмитрию официальное уведомление: квартиру необходимо освободить до шести вечера, личные вещи забрать, ключи передать через риелтора. Ответ от него пришёл короткий и злой: «Ты ещё пожалеешь». Марина переслала сообщение адвокату и больше не написала ни слова.
В назначенную пятницу к подъезду подъехали Андрей, новые собственники, адвокат и двое рабочих из службы вывоза вещей. Марина поднялась вместе с ними. Возвращаться сюда было неприятно: казалось, каждая комната всё ещё хранила тяжёлую поступь Валентины Сергеевны, её привычку распоряжаться чужим как своим. Но завершить эту историю Марина хотела лично.
Дверь открыл Дмитрий. Небритый, в помятой рубашке, с серым, осунувшимся лицом. За его спиной на полу стояли пакеты, но большая часть вещей оставалась нетронутой, словно вся семья до последней минуты делала вид, что ничего не происходит.
— Всё-таки пришла, — глухо сказал он.
— Пришла передать квартиру новым владельцам.
Из комнаты появилась Валентина Сергеевна. На ней был домашний халат, волосы кое-как стянуты на затылке, а в руках она сжимала папку с какими-то давними квитанциями. Увидев Марину, Андрея, адвоката и незнакомую пару, она тут же прижала папку к груди, будто это был документ, способный всё отменить.
— Это квартира моего сына! — выкрикнула она так громко, что звук разлетелся по коридору. — Вы не имеете права! Я никуда отсюда не уйду!
Адвокат без раздражения объяснил: собственник уже другой, договор подписан, срок освобождения указан, а дальнейшее сопротивление закончится вызовом полиции и дополнительными расходами. Валентина Сергеевна сначала кричала, потом потребовала врача, затем демонстративно опустилась на пуфик у двери и объявила, что выносить её придётся вместе с этим пуфиком.
Дмитрий всё это время стоял у стены и молчал.
Марина смотрела на него и вдруг с предельной ясностью поняла: он молчал всегда. Когда мать унижала её. Когда сестра брала её карту для очередной покупки. Когда отец смущённо отводил глаза, делая вид, что не слышит. Это молчание было у Платоновых чем-то вроде семейного языка.
— Дмитрий, скажи им! — сорвалась Валентина Сергеевна.
Он поднял глаза на Марину. В них не было ни любви, ни стыда, ни раскаяния. Только утомлённая злость человека, у которого отняли удобное место.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Могла бы оставить нам квартиру хотя бы ненадолго.
— Я оставляла вам её три года.
— Мы же были семьёй.
— Семья не отмечает развод одного из своих за его же счёт.
Почему-то именно эти слова подействовали сильнее всех юридических объяснений. Дмитрий отвернулся, ушёл в спальню и начал молча складывать вещи в чемодан. Валентина Сергеевна ещё какое-то время причитала, но, заметив, что сын не поддерживает её спектакль, поднялась с пуфика и ушла на кухню.
Рабочие аккуратно собирали коробки, Андрей заносил в список оставшееся имущество, а новые владельцы неловко стояли в коридоре — чужие, смущённые, будто уже чувствовали себя виноватыми.