Она с усилием оторвалась от стула, упираясь тяжёлыми ладонями в скатерть, где уже расползлись масляные следы от шпрот, колбасной нарезки и майонезных салатов. Лицо виновницы торжества багровело от жары, выпитого и самодовольного ощущения собственной важности; под тусклым светом недорогой люстры кожа неприятно лоснилась, а на шее, перетянутой ниткой фальшивого жемчуга, тревожно билась синеватая жилка. В тесной трёхкомнатной квартире, заставленной тяжёлой старой мебелью из прошлых десятилетий, собралось около пятнадцати человек. Гости сидели вплотную, почти касаясь друг друга локтями, потели, жевали, переглядывались и каждый раз затихали, стоило хозяйке открыть рот, словно школьники перед грозной директрисой.
Анастасии досталось самое неудобное место — прямо на углу стола. Она так вцепилась пальцами в тонкую ножку бокала с дешёвым вином, что суставы побелели. Ей нестерпимо хотелось выйти на балкон, закурить, хотя бы на минуту вдохнуть морозный воздух, спрятаться от этих взглядов, а ещё лучше — просто раствориться в блеклых обоях и перестать быть частью этого застолья. Но Артём, её муж, уже дважды под столом больно сжимал её колено влажной ладонью, без слов давая понять: не вздумай портить матери праздник своим недовольным лицом. Сам он развалился на стуле, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, опрокинул пятую, а может, уже шестую рюмку и теперь, сыто щурясь, смотрел на мать с преданностью дворового пса, которому позволили лежать у хозяйских ног.
— А теперь я скажу главное, мои дорогие, — Людмила Викторовна неторопливо провела по столу мутноватым, но цепким взглядом и на секунду остановилась на невестке. По спине Анастасии сразу скользнул холод. — Вы тут все твердите: «Людмила, ты молодец», «Людмила, сына вырастила», «Людмила, всё сама вытянула». Так вот, я вам больше скажу: я не только сына на ноги поставила. Я, можно сказать, ещё и добрым делом занималась. Посмотрите-ка на нашу Анастасию. Ну прямо царица.
Все сидящие за столом одновременно обернулись к Анастасии, будто услышали команду. Кто-то перестал пережёвывать, кто-то скривил губы в ожидании бесплатного представления. Тётя Надежда в блестящей кофточке прикрыла рот ладонью, пряча щербатую усмешку, а сосед снизу, дядя Игорь, громко фыркнул и тут же сделал вид, будто поперхнулся маринованным огурцом.
— Сидит, красавица такая, вся в украшениях, нос воротит, — продолжала свекровь, и в её липко-сладком голосе всё отчётливее звенела отрава. Она демонстративно подняла руку с кольцом — подарком сына, купленным на деньги, которые Анастасия откладывала на отпуск. — А ты, Артёмчик, помнишь, какой она в первый раз к нам явилась? Помнишь, сын?
— Помню, мам, — пьяно хохотнул Артём, пытаясь подцепить вилкой скользкий гриб. Глаза у него были пустые, масляные и мутные от выпитого. — В старой куртке была. Синей, вроде. С заплаткой.
Анастасия ощутила, как лицо обдало жаром. Не от стыда — от такой злости, что перед глазами на миг потемнело. Конечно, она помнила ту куртку. Самый обычный пуховик, в котором проходила три зимы подряд, потому что собирала деньги на первый взнос за жильё. На тот самый взнос, до которого они с Артёмом так и не дошли: сначала «маме срочно нужно вставлять зубы», потом «маме надо помочь с ремонтом на даче», потом «маму нужно отправить в санаторий, у неё сердце барахлит».
— Вот-вот! — Людмила Викторовна торжествующе подняла палец с облупившимся маникюром. — Голытьба голытьбой была. Настоящая оборванка! Я как её сапоги увидела, чуть не ахнула. Подошва отходит, прямо каши просит. Смотрю и думаю: Господи, сынок, где же ты такое чудо нашёл? На какой мусорке откопал?
По столу прошёл смешок. Разогретые спиртным и чужим унижением гости почувствовали, что травля разрешена. Им стало весело. Чья-то боль внезапно оказалась отличной закуской к холодцу.
— Людмила Викторовна, может, хватит? — голос Анастасии прозвучал сухо, резанул воздух, как треснувшая ветка. Она ещё старалась держаться, но губы предательски дрогнули.
— Хватит? Это мне хватит? Ты мне в моём же доме рот закрываешь? — свекровь всё больше распалялась, подпитываемая молчаливым согласием гостей и полным ощущением безнаказанности. — Я правду говорю! Пусть все слышат! Мы тебя отмыли, откормили, вывели в люди! Из грязи вытащили, за свой стол посадили. Киевскую регистрацию помогли оформить, деревенская простушка, чтобы тебя никто где попало не пинал! Ты мне ноги целовать должна за то, что я приняла тебя в приличную семью, а не вышвырнула с тряпками, как паршивую кошку!
— Мам, ну ты уже перегибаешь, — лениво протянул Артём, но в его тоне не было ни настоящего упрёка, ни попытки защитить жену. Только пьяное, скользкое одобрение. — Прям с тряпками… Зачем уж при всех-то…
— Затем! Пусть при всех и слышит! — гаркнула Людмила Викторовна, залпом опрокинула коньяк и даже не поморщилась. — Пусть знают, какая она неблагодарная! Сидит здесь, мой холодец ест, моё вино пьёт, а рожу кривит, будто её кто-то силой держит. А ну поднимись! Встань, когда я с тобой разговариваю! Уважение имей к матери мужа!
В комнате повисло вязкое, липкое напряжение. Слышно стало только, как на стене тикают старые часы, да как кто-то тяжело сопит носом. Анастасия медленно, будто во сне, поднялась со стула. Её взгляд невольно упал на середину стола, где на стеклянной подставке красовался огромный кремовый торт с жирными розовыми цветами и шоколадной надписью: «55 — баба ягодка опять». Последние полчаса Людмила Викторовна хвасталась этим тортом, громко повторяя, сколько он стоил и как удачно его удалось заказать.
— Вот так уже лучше, — удовлетворённо кивнула свекровь, промокая салфеткой жирные губы. — А теперь поклонись. И скажи спасибо. Громко скажи, чтобы все услышали. За то, что мы тебя, нищенку, из грязи вытащили и рядом с собой посадили.
Артём дёрнул Анастасию за край платья, пытаясь снова усадить её на стул, но рука у него была слабая, ватная.
— Настя, не начинай, а? — зашипел он, не поднимая глаз. — Скажи спасибо и сядь. Ты же видишь, мама разволновалась, у неё сейчас давление подскочит. Тебе трудно, что ли?
Анастасия посмотрела на мужа сверху вниз. На его сытое, блестящее от пота лицо, на мелко мечущиеся испуганные глаза, в которых не было ни любви, ни стыда, ни даже жалости — только привычный страх перед матерью и желание поскорее вернуться к еде и выпивке. Потом её взгляд перешёл на свекровь, стоявшую в новом безвкусном платье с пайетками. В этом наряде Людмила Викторовна походила на раздутую торжествующую жабу, готовую в любую секунду проглотить зазевавшуюся муху.
Внутри Анастасии не осталось больше ни терпения, ни воспитанной уступчивости, ни страха перед пресловутым «что люди скажут». Всё это выгорело дочиста. На месте прежней сдержанности осталась только холодная, звенящая, почти прозрачная ярость. И вдруг она ясно поняла: этот унизительный спектакль тянется слишком долго.
— Спасибо? — переспросила она почти шёпотом, так тихо, что расслышали лишь те, кто сидел рядом.
— Громче! Я не слышу! — скомандовала Людмила Викторовна, упиваясь своей властью. — И поклонись как следует, в пояс!
Анастасия глубоко вдохнула тяжёлый квартирный воздух и шагнула ближе к столу.
В гостиной стало почти нечем дышать: воздух сгустился, пропитанный перегаром, дешёвыми духами, майонезом и застарелой злобой. Те, кто ещё минуту назад посмеивался и жевал, застыли с вилками в руках, похожие на восковые фигуры. Все ждали поклона. Ждали публичного унижения, которое должно было стать главным номером вечера, десертом слаще любого торта. Людмила Викторовна уже расплылась в победной улыбке, заранее принимая капитуляцию невестки и чувствуя себя настоящей царицей в своей старой квартире.