Но Анастасия не согнулась. Не опустила головы, не сделала ни шага к столу, как от неё ждали. Она, наоборот, медленно распрямила спину, будто скинула с плеч невидимый груз, и вскинула подбородок. В её глазах, прежде мягких, усталых, почти смиренных, вспыхнуло что-то ледяное и опасное.
— Да мне плевать на ваш юбилей, Людмила Викторовна! — голос её прозвучал так резко, что кто-то за столом вздрогнул. — После того как вы при всех заявили, будто ваш сын нашёл меня на свалке и «привёл в порядок», я ни минуты больше не собираюсь сидеть рядом с вами и делать вид, что всё нормально! Вы нарочно меня топчете. Нарочно! И знаете что? Я сейчас возьму этот торт и швырну его прямо в ваше новое платье, чтобы этот праздник вы вспоминали до конца своих дней!
— Ты рехнулась, девчонка?! — Людмила Викторовна задохнулась от возмущения. — Я такого не говорила! Ты сама…
— Думаете, я глухая? — перебила её Анастасия. — Или слепая? Думаете, я не замечаю, как вам нравится давить на ту, которую вы считаете нищей и никчёмной?
Людмила Викторовна растерянно моргнула. Победная улыбка, ещё секунду назад растянутая на её лице, начала сползать, обнажая испуг и злость. Артём, до этого развалившийся на стуле с видом человека, которого всё происходящее забавляет, резко выпрямился. В мутных от алкоголя глазах мелькнуло недоумение.
— Ты что мелешь, идиотка? — хрипло выдавил он.
Но Анастасию уже было невозможно остановить. Слишком долго она молчала, слишком долго проглатывала обиды, и теперь прорванная плотина несла всё разом.
— Вы издеваетесь надо мной каждый день! То я суп не так сварила, то хожу не так, то дышу слишком громко, то денег в дом мало приношу! — Она сделала шаг к столу. Пальцы у неё дрожали, но не от страха — от ярости, которая стучала в висках тяжёлым молотом. — Вам понадобилось представление? Хотите, чтобы я за тарелку салата вам в ноги кланялась? Прекрасно. Сейчас будет представление. Такое, что вы этот юбилей до гробовой доски не забудете!
— Только посмей! — завизжала свекровь, инстинктивно прикрывая ладонями грудь, сверкавшую кольцами и браслетами. — Я тебе…
Договорить она не успела. Анастасия одним резким движением ухватилась за широкий поднос. Огромный торт, тяжёлый, пропитанный сиропом, украшенный масляными розочками, шоколадной крошкой и жирными кремовыми завитками, оторвался от скатерти. В этом жесте не было ничего комичного, ничего от дешёвой сценки с пирогом в лицо. Это выглядело как объявление войны.
С глухим, почти звериным рывком Анастасия вложила в движение всё, что копилось в ней три года: каждое унизительное слово, каждый взгляд свысока, каждое «оборванка», «деревенская простушка», «приблудная» и «никому не нужная». И со всей силой впечатала торт прямо в Людмилу Викторовну.
Раздался влажный, липкий удар — будто мокрой тряпкой с размаху шлёпнули по стене, только громче и отвратительнее. Крем, бисквитные крошки, сироп и шоколадная глазурь разлетелись вокруг густыми брызгами. Досталось не только имениннице, но и тем, кто сидел ближе всего. Дядя Игорь получил кремовую розу прямо в глаз и заорал от неожиданности, а тётя Надежда в блестящей кофте с люрексом вскочила, заметив на груди жирное пятно от отлетевшего куска коржа.
Людмила Викторовна замерла. На несколько мгновений гости увидели почти нереальную картину: хозяйка вечера стояла посреди комнаты, облепленная толстым слоем бежевого крема, из-под которого виднелись только вытаращенные от ужаса глаза и рот, раскрытый в беззвучном вопле. Её нарядное платье с пайетками, которым она весь вечер хвасталась, превратилось в липкое месиво.
— А-а-а! — наконец прорезался её голос, сорвавшись на визг такой высоты, что в серванте звякнули бокалы. — Моё платье! Моё лицо! Она меня убила! Люди, она меня убила!
Она лихорадочно принялась счищать с щёк сладкую массу, но только размазывала её ещё сильнее. Чёрная тушь потекла вниз, смешиваясь с кремом, и Людмила Викторовна стала похожа на страшного ярмарочного клоуна, у которого вместе с гримом съехало лицо.
В квартире мгновенно началась паника. Гости вскакивали, задевали стулья, опрокидывали рюмки, хватали салфетки, бутылки, тарелки. Кто-то испуганно ойкал, кто-то пытался оттереть рукав, кто-то стоял с открытым ртом и смотрел, будто не верил, что такое вообще могло произойти на их глазах.
Артём первые секунды сидел неподвижно, словно его оглушили. Потом до него дошло. Лицо налилось тёмной краской, скулы дёрнулись. Вид матери, перемазанной тортом, орущей и униженной перед всей роднёй, сорвал с него последние остатки самообладания. Он вскочил, задел ногой табурет, едва не упал, но тут же рванулся к жене.
— Ты что натворила, тварь?! — заорал он, разбрызгивая слюну.
Анастасия не успела отойти. Его тяжёлая влажная ладонь вцепилась ей в волосы на затылке. Боль вспыхнула резкой молнией, в глазах защипало, но она не закричала. Артём грубо дёрнул её назад, заставив запрокинуть голову, и с силой швырнул к коридору, словно перед ним был не живой человек, а мешок с ненужным тряпьём. Она ударилась бедром о дверной косяк, пошатнулась, но удержалась, ухватившись ладонью за стену.
— Ты покойница, поняла?! — прошипел Артём, надвигаясь на неё. Кулаки его были сжаты, в глазах плескалась такая ненависть, будто она годами копилась за маской усталого равнодушия. — Вон отсюда, неблагодарная дрянь! Чтобы я тебя здесь больше не видел!
Он снова оказался рядом, схватил её за плечи и начал трясти так, что у Анастасии клацнули зубы.
— Ты хоть понимаешь, сколько это платье стоило?! Ты понимаешь, на кого набросилась?! Это моя мать! — ревел он ей прямо в лицо, обдавая перегаром, луком и злостью. — Я тебя уничтожу! В порошок сотру! Закопаю так, что никто не найдёт!
Людмила Викторовна тем временем, подвывая, пыталась отлепить от груди куски бисквита.
— Артём! Артёмчик, выгони её! — визжала она, размазывая по щекам тушь вместе с кремом. — Она мне глаза хотела выжечь! Она ненормальная! Вызывай полицию, пусть её забирают в психушку!
Артём толкнул Анастасию с такой силой, что она отлетела к вешалке и сбила на пол чьё-то пальто. Металлические крючки звякнули, с полки посыпались шапки.
— Слышала?! — рявкнул он и ткнул пальцем в пол перед матерью, где в липкой луже валялись раздавленные кремовые розы. — На колени! Быстро!
— Что? — Анастасия вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони и посмотрела на мужа так, словно перед ней стоял совершенно чужой, безумный человек. Сердце било где-то в горле, дыхание сбивалось, но прежний страх куда-то исчез. Вместо него поднималось холодное, чистое отвращение.
— Я сказал — на колени! — Артём шагнул к ней и занёс руку, готовясь ударить. — Ползай и проси прощения, пока мама не простит! Хоть языком крем с пола слизывай, если понадобится! Иначе я сейчас так спущу тебя по лестнице, что костей не соберёшь!
Гости жались к стенам и молчали. Ни один человек не двинулся, чтобы остановить этот кошмар. Даже дядя Игорь, который знал Анастасию три года и всегда первым протягивал ей руку при встрече, теперь стоял в стороне, прижимая салфетку к глазу, и не произносил ни слова. На лицах собравшихся не было настоящего сочувствия. Там читалось другое — липкое, жадное любопытство. Им достался бесплатный спектакль, грязная семейная драма, которую потом можно будет пересказывать соседям, родственникам и знакомым по телефону.
Анастасия ощутила, как по подбородку стекает что-то тёплое. Она коснулась губы пальцами и увидела кровь. Металлический привкус расползся по языку, смешиваясь с горечью унижения. Но эта горечь вдруг начала быстро выгорать, словно сухая трава в огне. На её месте появлялось нечто иное — твёрдое, ледяное, беспощадное.
— Чего застыла? — подхватила Людмила Викторовна визгливым голосом. Она уже спряталась за широкой спиной сына и оттого снова почувствовала себя хозяйкой положения. Крем всё ещё висел на её волосах и лице, но в глазах снова загорелось мстительное торжество. — Слышала, что муж сказал? В ноги падай! Проси прощения за то, что праздник испортила, за то, что мать уважать не умеешь! Может, тогда мы ещё подумаем, выставлять тебя сегодня на холод или потерпеть до утра!
Артём тяжело дышал, нависая над женой. Рубашка на животе натянулась, одна пуговица держалась едва-едва. Он казался себе хозяином, судьёй и палачом одновременно. В его пьяной голове билась одна-единственная мысль: её надо сломать. Прямо сейчас. Здесь. При всех. Чтобы раз и навсегда поняла своё место. Чтобы больше никогда не смела смотреть на него этим тихим, укоряющим взглядом.
— Ну?! — гаркнул он, снова подняв руку уже скорее для устрашения, чем для удара. — Считаю до трёх! Раз!
Анастасия медленно подняла голову. Её взгляд прошёлся по испуганным, но жадно внимательным лицам гостей, скользнул по торжествующей Людмиле Викторовне, похожей на злого размазанного клоуна, и остановился на Артёме. Она видела каждую пору на его вспотевшем носу, желтоватый налёт на зубах, дрожащую от злобы губу и ту самую звериную уверенность человека, который привык считать, что ему всё сойдёт с рук.