Даже обычной буханки хлеба, купленной на твои собственные деньги, в этой квартире не появилось. Хочешь, я напомню, на что ты спустил свой единственный гонорар за весь год? На огромный игровой монитор, чтобы удобнее было просиживать ночи в сетевых баталиях.
— Он тоже имеет право отдыхать! — резко вмешалась свекровь, вскакивая с дивана. Щеки у нее вспыхнули от возмущения, но в глазах уже проступала тревога, почти паника. — Дмитрий человек тонкой натуры, ему нужна свобода, вдохновение! А ты черствая, как бухгалтерская ведомость, железная кукла без сердца! Решила, что если у тебя есть деньги, то можешь топтать людей? Мы еще посмотрим! Мы обратимся в суд! Этот брачный договор признают ничтожным! Наймем адвоката, самого сильного! Скажем, что ты его ввела в заблуждение, давила на него, напоила перед нотариусом!
— Можете попробовать, — Валерия спокойно указала на папку. — У нотариуса велась видеозапись всей процедуры. На ней отлично видно, как Дмитрий улыбается, пьет минералку и без спешки читает каждый лист перед подписью. А если вы все же решите начинать судебную войну, я подам встречный иск. О взыскании долга по расписке, которую ваш сын написал мне в марте, когда проиграл на валютной бирже сто двадцать тысяч гривен из суммы, отложенной на замену остекления лоджии.
Дмитрий побелел мгновенно, будто из него разом выкачали всю кровь.
— Валерия… ты же сказала, что уничтожишь ту бумагу…
— Я сказала, что не стану доставать ее, пока ты ведешь себя по-человечески, — жестко отрезала она. — Но когда ты приводишь в мой дом мать, чтобы устроить показательное унижение и попытаться присвоить чужую квартиру, прежние человеческие договоренности перестают существовать. Остаются только документы и закон.
Лариса Алексеевна ошеломленно перевела взгляд с невестки на сына.
— Какая биржа, Дмитрий? Какая еще расписка? Ты ведь уверял меня, что эти деньги ушли на аванс за итальянские фасады для гардеробной!
Дмитрий промолчал. Он только сильнее втянул голову в плечи и уставился на носки своих поношенных ботинок, оставленных возле входа. Вся его показная расслабленность, весь образ ранимого интеллектуала, которого не понимает грубый деловой мир, осыпался с него, словно старая побелка. Перед двумя женщинами стоял не взрослый мужчина, а тридцатидвухлетний мальчишка, привыкший прятаться за чужими спинами: сперва за материнской, потом за жениной.
— Вот оно как… — глухо выдохнула свекровь. Голос у нее вдруг стал хриплым и слабым. Она тяжело опустилась обратно на диван и прижала ладонь к груди. — Значит, фасады… Значит, ты и родную мать обманул…
— Не только вас, Лариса Алексеевна, — устало произнесла Валерия, присев на подлокотник кресла. — Он обманул и себя, и меня. Я ведь правда надеялась, что у нас получится нормальный союз двух взрослых людей. Я закрывала глаза на его лень, на полную беспомощность в быту, на бесконечные разговоры о великих проектах, которые так и оставались словами. Уговаривала себя: человек устал, временно сломался, переболеет, соберется, начнет жить иначе. А он просто устроился поудобнее. Нашел теплое место, сел мне на шею и свесил ноги. А когда я сказала, что больше не могу тащить все одна и подаю на развод, он вместо честного разговора позвал вас. Думал, что вдвоем вы задавите меня криком и чувством вины.
За окнами дождь разошелся еще сильнее. Ветер швырял тяжелые капли в стекло, и казалось, будто квартира отрезана от всего города плотной водяной стеной. В просторном, безукоризненно обставленном жилье повис холод, никак не связанный с погодой.
Лариса Алексеевна медленно сняла очки, убрала их в футляр и защелкнула замочек. Тихий бытовой щелчок прозвучал почти как выстрел, поставивший точку в этой домашней битве.
— Собирайся, Дмитрий, — глухо сказала она, не поднимая глаз на сына.
— Мам, куда? — он сразу засуетился. — Там же ливень. У меня даже теплой куртки нет, она в химчистке…
— Куда надо. Поедешь ко мне. В свою детскую комнату, на старую тахту с продавленными пружинами. Раз к тридцати двум годам ума не нажил, поживешь на мою пенсию. И будешь есть тот борщ, который я сварю. Собирайся, я сказала.
Дмитрий посмотрел на Валерию так, будто его загнали в угол. В его взгляде не было ни раскаяния, ни стыда — только обиженная, тупая злость ребенка, у которого отняли любимую дорогую игрушку, купленную не им самим. Он поднял на нее потемневшие глаза и хрипло начал: