Я стояла на расшатанной деревянной стремянке, одной рукой удерживая банку с краской, другой — кисть, и смотрела на свежую светлую полосу на старом заборе. Линия, как мне казалось, вышла почти идеальной: ровная, плотная, без потёков. Солнце било прямо в макушку, волосы прилипли к шее, по вискам стекал пот, а плечи уже ныли так, будто я несколько часов таскала мешки, а не водила кистью по доскам.
Я осторожно спустилась на одну ступеньку ниже, чтобы посмотреть со стороны, и именно в этот момент услышала знакомый голос. Ровный, тягучий, с этой её вечной усталой снисходительностью, словно она обращалась не ко взрослой женщине, а к девочке, которая опять всё испортила.
— Ой, Господи, Ирина, ну куда же так криво? — протянула Наталья Сергеевна. — Ольга бы аккуратнее сделала. У неё рука лёгкая, она всегда ровненько красит.
Я медленно опустила кисть и повернулась.
Свекровь стояла внизу, у дорожки, в своём любимом шёлковом халате с огромными цветами. Этот халат она называла «садовым», хотя выглядел он так, будто в нём собирались принимать гостей, а не ходить по участку. В руке у неё была чашка с чаем, над которой поднимался тонкий пар. Она разглядывала забор с таким выражением лица, будто я не старалась вывести ровную линию под самый верх, а нарочно испачкала доски чем-то неприличным.
Я открыла рот, хотела что-то сказать, но слова будто застряли где-то в горле.
— Мам, ну зачем ты начинаешь? — лениво отозвался Дмитрий.
Он сидел в беседке метрах в десяти от нас, согнувшись над телефоном. Даже головы не поднял. Большой палец быстро двигался по экрану: то ли ленту листал, то ли опять играл.
— А что я такого сказала? — Наталья Сергеевна пожала плечами, отпила чай и причмокнула. — Я же по-доброму. Ирина, ты не принимай близко к сердцу. Я тебя учу, чтобы в следующий раз лучше получилось.
Пальцы мои так вцепились в кисть, что суставы побелели. Внутри поднялась горячая волна — тяжёлая, обжигающая, почти физическая. Но я привычно проглотила её.
Возле лестницы стояло ведро с мутной водой. В нём дрожало моё отражение: красное от жары лицо, растрёпанные волосы, старые спортивные штаны, испачканные краской. А она стояла напротив — чистая, спокойная, с чашкой в руке. Всё было почти так же, как пять лет назад.
Тот вечер я помнила до последней мелочи.
Мы с Дмитрием расписались всего месяцем раньше. Жили тогда в съёмной однокомнатной квартире: кран на кухне постоянно подтекал, за стеной кто-то каждый вечер двигал мебель, а в подъезде пахло сыростью и старой побелкой. Наталья Сергеевна пригласила нас на ужин — сказала, что хочет посидеть «по-семейному, без чужих».
Она напекла своих знаменитых пирожков с капустой, которые все родственники всегда хвалили так, будто ничего вкуснее в жизни не пробовали. Постелила белую скатерть, достала хрустальные рюмки, поставила на стол уху, салаты, соленья. В тот вечер она была почти ласковой. Улыбалась, подкладывала мне еду, называла нас «детками», а голос у неё звучал мягко, гладко, как тот самый шёлк на её халатах.
— Детки, — начала она, когда мы уже поели, — вы ведь знаете, дача у меня большая. Одной мне всё труднее. С каждым годом сил меньше, а дом сам себя не починит.
Она вздохнула, сделала паузу — такую выразительную, будто выступала на сцене, — и я заметила, как у неё блеснули глаза. Играть на чувствах Наталья Сергеевна умела безупречно.
Дмитрий напрягся и отложил вилку. Я сидела рядом и слушала, чувствуя, как внутри осторожно расправляется надежда. У нас не было ничего своего, кроме пары чемоданов, кредитной стиралки и общих планов. А мне так хотелось уголок за городом — место, где можно посадить розы, пить вечером чай на крыльце, читать в тишине и не слышать соседский телевизор за стеной.
— Поможете мне привести всё в порядок, — продолжила свекровь, наклонившись к нам и почти перейдя на шёпот. — Дом, участок, беседку, забор. Сделаете ремонт как следует. А я потом оформлю дачу на вас. На Дмитрия. Вы же мои родные, моя семья. Он мой единственный сын. А Ольга… — она махнула рукой в сторону пустого стула, хотя дочери за столом не было, — у Ольги своя семья, своя жизнь. Ей я уже достаточно помогла.
И я поверила.
Сейчас даже стыдно вспоминать, насколько безоговорочно поверила. Смотрела на неё благодарными глазами и думала: «Вот оно. У нас наконец будет дом. Наш дом». Дмитрий кивнул, сказал: «Спасибо, мам», а под столом сжал мою ладонь. Я увидела, как он улыбается, и решила, что мы думаем об одном и том же.
Домой мы тогда шли до остановки пешком. Я болтала без остановки: где посажу розы, какой цвет выберу для кухни, как переделаю крыльцо, какой поставим забор. Дмитрий курил, слушал вполуха и кивал. Мне этого было достаточно. Я была уверена: мы теперь настоящая семья. Одна семья.
На следующие выходные мы впервые поехали на дачу уже как будущие хозяева.
Я собрала старые джинсы, рабочую кофту, перчатки, сменную обувь. По дороге заехала в строительный магазин: купила шпаклёвку, грунтовку, валики, скребки. Дмитрий взял с собой пиво и зарядку для телефона.
Дом встретил нас запахом плесени, сырости и старой краски. В спальне обои свисали рваными лоскутами, потолок был в трещинах, половицы скрипели, а крыльцо просело так сильно, что мы оба едва не оступились на входе. Я поставила сумки в прихожей, огляделась и сказала:
— Начнём со спальни. Там проще всего снять старый слой и выровнять стены.
— Ты начинай, — буркнул Дмитрий, опускаясь на продавленный диван в гостиной и включая телевизор. — Я после дороги никакой.
Так всё и началось.
Он всегда был «никакой». После дороги, после работы, после обеда, после сна, после разговора с матерью. Причин не помогать у него находилось больше, чем гвоздей в старом сарае. Я сначала не спорила.
Спальню я приводила в порядок почти неделю. Каждый вечер после работы ехала туда электричкой, потому что иначе всё растянулось бы на месяцы. Я сбивала старую штукатурку, кашляла от пыли, вытряхивала белую крошку из волос, держала молоток до ломоты в запястьях. Потом наносила новый слой шпаклёвки, ждала, пока высохнет, шлифовала, грунтовала, красила.
Цвет выбрала нежно-голубой — такой я однажды увидела в журнале и почему-то решила, что именно с него начнётся наша новая жизнь.
Когда комната была готова, Наталья Сергеевна приехала принимать работу. Она медленно прошлась вдоль стен, провела пальцем по углу, прищурилась и сказала:
— Тут неровно, Ирина. Но ничего, для первого раза вполне терпимо.
Я тогда стиснула зубы и улыбнулась.
Через месяц свекровь объявила, что пора заниматься крыльцом.
— Оно же совсем рассыпается, Ирина, ты сама видишь, — говорила она по телефону. — Это опасно. А если кто-то упадёт? Ты ведь хочешь, чтобы у вас потом всё было красиво и надёжно?
В строительный магазин я поехала одна: Дмитрий, разумеется, был занят на работе. Плитку выбирала почти два часа. Сравнивала оттенки, прикладывала образцы друг к другу, считала площадь, прикидывала, сколько понадобится клея и цемента. В итоге взяла терракотовую — она подходила к старому дому лучше всего.
Нужно было четыре квадратных метра. По тысяче двести гривен за квадрат — итого четыре тысячи восемьсот. Цемент обошёлся ещё примерно в тысячу двести. Плюс доставка. В общей сложности я отдала из своих денег шесть тысяч гривен и сказала себе: «Ничего. Это вклад в наше будущее».
Доставку до участка оформила, а вот грузчиков не заказала — экономила. Потом сама тащила мешки с цементом от ворот к дому. Шесть мешков. Каждый — по сорок пять килограммов. Поднять их я не могла, поэтому волокла по земле, упираясь ногами, надрывая спину и стирая ладони. На коленях потом неделю держались синяки.
Дмитрий появился через час, когда я уже засыпала песок в бетономешалку.
— Ты чего сама всё тягаешь? — спросил он, засунув руки в карманы. — Позвала бы кого-нибудь.
— Денег на грузчиков нет, — ответила я, вытирая рукавом пот со лба. От цементной пыли першило в горле.
— Я бы помог, но у меня спина, ты же знаешь.
Да, я знала. Я уже тогда знала гораздо больше, чем хотела признавать.
Крыльцом я занималась три дня. Сначала заливала основание, потом выравнивала, потом укладывала плитку. Вставала в шесть утра, ехала на дачу, работала до темноты, возвращалась домой и падала на кровать без сил. Перед сном смотрела на руки: кожа потрескалась, ногти обломались, ладони были в мозолях и мелких порезах.
И всё равно в голове крутилась одна мысль: потерпеть. Пять лет — не вечность. Если всё пойдёт как обещано, дача станет нашей.
Когда я закончила, крыльцо выглядело действительно красиво. Плитка легла ровно, швы я затёрла аккуратно, по краям пустила бордюр. Даже Дмитрий вышел, присвистнул и сказал:
— Нормально получилось, жён. Красиво.
Я тогда улыбнулась. Мне до боли хотелось верить, что всё не зря.
Потом приехала Наталья Сергеевна. На этот раз на ней был кремовый халат с кружевными вставками. Она поднялась на крыльцо, прошлась туда-сюда, проверяя каждый шаг, потом повернулась ко мне.
— Молодец, Ирина. Только плитка какая-то тёплая по цвету. Я думала, будет холодная, под мрамор. Но ничего, для первого раза сойдёт. Главное — не спеши, делай аккуратненько. Я же для вас стараюсь.
После этого она ушла в беседку, устроилась в кресле, достала термос и пирожки. А я стояла у крыльца, смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри всё кипит. Но злость снова была задавлена. Я убеждала себя: это ради нас. Ради семьи. Ради дома, который однажды будет нашим.
Так прошёл не один сезон.
Сначала спальня. Потом крыльцо. Затем гостиная, кухня, сарай, дорожки, забор, беседка. Я делала почти всё сама. Наталья Сергеевна время от времени приводила соседку Валентину и хвасталась так громко, чтобы я точно слышала:
— Ирина у нас золото, всё руками делает. Вот они с Дмитрием доведут дачу до ума, я им её и оформлю. Заслужили.
Валентина уважительно кивала, смотрела на меня с сочувствием и восхищением, а я улыбалась. Только внутри каждый раз что-то болезненно переворачивалось. Потому что «они с Дмитрием» на деле почти всегда означало «я одна».
Но свекровь умела удерживать меня на крючке. Каждый раз, провожая нас, она обнимала меня на крыльце, наклонялась к уху и тихо говорила:
— В следующем году займёмся документами, Ирина. Вот чуть-чуть доделаете — и всё оформим.
И я верила.
Снова и снова.
Глупая, упрямая, уставшая, но всё ещё надеющаяся. Я верила в следующее лето, в её обещания, в Дмитрия, в семью, которой, как оказалось, в моём понимании никогда не существовало.
Та самая я через пять лет стояла на лестнице с кистью в руке, красила забор, слушала, что у Ольги получилось бы лучше, и наконец начинала понимать: никакого «потом» не будет. Не было и не планировалось.
Тогда я ещё не знала, что фраза «в следующем году» превратится для меня в отдельный вид пытки.
В тот день я как раз закончила очередную работу в гостиной и пыталась заставить себя выдохнуть спокойно.