Последняя полоса наконец легла под потолком, и я выдохнула так резко и глубоко, что в ушах на секунду пошёл звон.
В гостиной стоял густой запах обойного клея — сладковатый, тяжёлый, липкий, такой, что въедается в нос и потом ещё несколько дней будто ходит за тобой следом. Я балансировала на старой расшатанной табуретке, которую откопала в сарае, и тянулась обеими руками вверх, разглаживая край полотна у самого потолка. Пальцы уже почти не чувствовались. Плечи жгло так, будто в них вбили раскалённые гвозди. Любое движение отзывалось в спине тупой болью, а пошевелиться я боялась: табуретка под ногами жалобно поскрипывала и предательски ходила из стороны в сторону.
Я опустила взгляд.
На полу — пятна клея, мокрые тряпки, нож, линейка, обрезки обоев с мелким рисунком. Тонкие полоски валялись повсюду. Я уже второй час подгоняла этот узор: светлые веточки, крошечные ягодки, изгибы, которые нужно было состыковать идеально, иначе всё сразу бросалось бы в глаза.
Эти обои Наталья Сергеевна выбрала сама.
— Хочу, Ирина, чтобы было уютно. Как в журнале, понимаешь?
Она не советовалась. Не спрашивала, смогу ли я. Просто купила рулоны, привезла их на дачу и поставила перед фактом:
— Давай, клей. Чего лежать будут?
И я клеила.
Сначала мне казалось, что за день я управлюсь. Ну что там — стены, клей, рулоны. Но дом быстро показал характер. Стены оказались неровными, углы — заваленными, где-то поверхность уходила волной, где-то стык не хотел сходиться даже после десяти попыток. Каждую полосу приходилось мерить, подрезать, прикладывать, отрывать и снова намазывать клеем.
Два полотна я испортила сразу: они легли пузырями, и пришлось снимать их полностью. На третьем я едва не рухнула с табуретки. Она качнулась, я инстинктивно вцепилась рукой в стену, смазала свежий клей по новому полотну и выругалась. Громко. На весь дом.
— Ты там что? — донёсся из кухни голос Дмитрия.
— Ничего, — ответила я, разглядывая испачканную ладонь. — Клей размазала. Придётся заново переклеивать.
— Ну так переклей, — спокойно отозвался он.
Я услышала, как хлопнула дверца холодильника, потом звякнула бутылка.
— Я есть хочу. Ты скоро?
— Скоро, — почти беззвучно сказала я.
И снова полезла наверх.
К вечеру были готовы три стены. После этого ещё часа два я оттирала пол от застывающего клея, собирала мокрые клочки, мыла ведро, складывала инструменты. Руки тряслись так, что я едва удерживала тряпку. Но я заставляла себя думать не об этом.
Я закрывала глаза и представляла другое.
Как через пять лет мы сидим на веранде этого дома. Я, Дмитрий, наши дети. В саду яблони, которые я сама посажу. Вдоль дорожки — цветы, которые я выращу. Дом светлый, тёплый, наш. Не чужой. Не временный. Наш.
Эта картинка держала меня на ногах. Она была моей единственной опорой.
Через неделю приехала Наталья Сергеевна.
Она медленно прошлась по гостиной, будто принимала работу у наёмной бригады. Остановилась у одной стены, потом у другой. Провела пальцами по стыкам, наклонилась к углам, прищурилась. Я стояла рядом и почти не дышала.
— Ну… — наконец произнесла она. — В целом неплохо. Для такого рисунка даже ничего.
Я уже собиралась расслабиться, но рано.
— Только вот здесь, — она ткнула пальцем возле батареи, — видишь? Полосочка разошлась. Ирина, ну как так можно? Я же говорила: аккуратнее надо.
Я посмотрела туда, куда она показывала.
Щель была тоньше ногтя. Миллиметр, не больше. Если не знать, куда смотреть, её никто никогда бы не заметил. Но Наталья Сергеевна знала. Она всегда находила именно то место, где можно было уколоть.
— Я исправлю, — тихо сказала я.
— Не надо, — она небрежно махнула рукой. — Завтра Ольга приедет. У неё глаз хороший, она сразу видит, где криво. Вот она и поправит.
Ольга появилась на следующий день, и я заранее понимала: сейчас начнётся представление.
Её белый кроссовер подъехал к воротам так, будто это был въезд на красную дорожку. Машину ей купил муж, и парковалась она всегда демонстративно — чтобы все заметили, чтобы все оценили. Ольга вышла, поправила длинные золотистые волосы, уложенные крупными мягкими локонами, и закрыла дверь лёгким движением.
На ней было белое платье с открытыми плечами, каблуки, маленькая сумочка через плечо. Солнцезащитные очки она даже не сняла.
— Привет, мамуль! — звонко крикнула она и поцеловала Наталью Сергеевну в щёку.
Они обнялись так, будто разлука длилась годы, хотя виделись буквально позавчера.
— Ой, Ольга, — защебетала свекровь. — Какая же ты у меня красавица.
— А что тут у вас? — лениво спросила Ольга, оглядывая двор.
— Да вот, Ирина обои поклеила. Пойдём, посмотришь.
Наталья Сергеевна повела её в дом.
Ольга вошла в гостиную не просто так — она будто выходила на сцену. Прошла по коридору, слегка покачивая бёдрами, и её дорогие туфли отчётливо цокали по деревянному полу. У двери она остановилась, поставила руку на талию, наклонила голову и некоторое время молча рассматривала стены.
— Ого, — протянула она наконец. — Это ты сама делала?
— Сама, — ответила я ровно.
— Ну… — она подошла ближе, почти ткнулась лицом в стык и прищурилась. — Для человека без опыта нормально. Правда, здесь…
Она провела пальцем именно по тому углу, который уже показала её мать.
— Вот тут не совпало. Видишь?
Я видела. Разумеется, видела.
— Я переклею, — сказала я, хотя внутри уже поднималось знакомое жжение.
— Не надо, — Ольга улыбнулась своей безупречной улыбкой, от которой мне всегда хотелось выйти из комнаты. — Я сама сделаю. Заодно покажу тебе, как правильно.
— Ты же никогда обои не клеила, — вырвалось у меня.
Она тихо усмехнулась.
— Я много чего не делала. Но чувство стиля у меня есть. А у тебя… — Ольга выдержала паузу, глядя на меня сверху вниз. — Ну, ты старалась. Это заметно.
Я промолчала.
Просто вышла в коридор, опустилась на ту самую табуретку и сжала кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони. Из гостиной доносился её смех. Лёгкий, звонкий, самодовольный.
Потом я услышала щелчок камеры.
Ольга вышла в коридор, встала у окна, повернулась так, чтобы на заднем плане была видна свежая стена, и начала делать селфи. Я смотрела, как она поправляет волосы, поднимает подбородок, улыбается своей идеальной улыбкой.
За её спиной были обои, которые я клеила два дня.
Мои руки. Моя боль. Мои часы на табуретке. Мои сорванные плечи.
— Мам, глянь, — сказала она Наталье Сергеевне, показывая экран. — Выложу: «Помогаю маме на даче, делаю ремонт». Красиво получилось, да?
— Очень красиво, — с гордостью кивнула Наталья Сергеевна. — Умница моя.
Я поднялась и вышла во двор.
Мне нужно было хотя бы вдохнуть.
В саду пахло влажной травой, вечернее солнце уже опускалось за деревья. Я дошла до беседки и села на старую скамейку. Руки всё ещё дрожали. Я рассматривала свои пальцы: сухая кожа, трещины, следы клея под ногтями.
Два дня по восемь часов. Шестнадцать часов работы. Пять рулонов обоев. Три тысячи двести гривен. И ни одного настоящего «спасибо» от Ольги.
Примерно через час они ушли в комнату Натальи Сергеевны. Я вернулась на кухню — хотела помыть чашки и хоть чем-то занять руки. И там, на столе, заметила лист бумаги.
Сначала я не придала ему значения. Просто схема участка. Наталья Сергеевна, видимо, оставила её после того, как что-то показывала Ольге. Я машинально взяла лист.
Это была обычная ксерокопия плана дачи: дом, сарай, дорожки, деревья, огород.
Но внизу, на свободном поле, красной ручкой было выведено:
«Подарок Ольге. С любовью, мама».
Я застыла.
Сердце будто провалилось куда-то вниз, а в животе стало ледяно. Я перечитала надпись ещё раз. Потом поднесла лист ближе к лампе. Моргнула. Потёрла глаза.
Почерк был Натальи Сергеевны. Аккуратный, уверенный, с нажимом. Она не могла написать это случайно. Это была не пометка на бегу. Не шутка. Не случайная фраза.
Я осторожно положила лист обратно на стол, сцепила руки за спиной и вышла из кухни, стараясь дышать ровно.
Дмитрию я решила ничего не говорить.
Мне хотелось быть уверенной. Я цеплялась за любую возможность объяснить увиденное иначе. Может, это просто черновик. Может, Наталья Сергеевна что-то перепутала. Может, написала и передумала. Может, это вообще не то, что я думаю.
Но воздух уже не входил в грудь свободно.
Тогда я ещё не знала, что спустя месяц найду этот же лист в тумбочке свекрови. Что сфотографирую его дрожащими руками. Что именно после этого моя последняя надежда рассыплется окончательно.
А в тот вечер я всё ещё молчала.
Я всё ещё терпела.
Я всё ещё верила в семью, в обещания, в эти проклятые слова «в следующем году». И именно это оказалось моей самой большой ошибкой.
На следующее утро я проснулась в шесть от дождя, который глухо барабанил по крыше.
Первым ощущением была боль.
Она была везде: в плечах, в пояснице, в запястьях, в пальцах, которые я с трудом могла согнуть. Несколько минут я лежала неподвижно и смотрела в потолок. Потом вспомнила, где нахожусь.
На даче.
В комнате, которую сама же и привела в порядок.
И сегодня мне нужно было копать огород.
Наталья Сергеевна сообщила об этом накануне вечером, когда я уже сидела в машине и собиралась ехать домой. Она подошла к окну, постучала костяшками пальцев по стеклу и улыбнулась той своей сладкой улыбкой, от которой у меня внутри всё сжималось.
— Ирина, ты завтра пораньше приезжай, хорошо? Картошечку надо посадить. Я свою люблю, с грядочки. Ты молодая, сил у тебя много.
Я тогда кивнула.
Я вообще слишком часто кивала.
К семи дождь прекратился, но земля успела напитаться водой. Тяжёлая, вязкая, сырая — она липла к сапогам и лопате. Я вышла на крыльцо в старых резиновых сапогах, взяла лопату и пошла к огороду.
Участок был огромный — сорок соток.
Наталья Сергеевна любила называть его своей гордостью, наследством, «семейным гнездом». Но я не видела там никакого гнезда. Передо мной было поле. Большое мокрое поле, которое нужно перекопать под картошку.
И делать это, как обычно, было некому.
Дмитрий спал. Перед этим он сказал, что устал после дороги, а копать землю — «не мужское занятие».
И я начала.
Первый час я останавливалась каждые двадцать минут. Спина горела, пальцы плохо слушались, ладони, натёртые деревянным черенком, быстро покраснели. Но я продолжала. Втыкала лопату в землю, давила ногой, поднимала тяжёлый пласт и переворачивала его.
Раз.
Ещё раз.
И снова.
Через два часа послышались шаги. Наталья Сергеевна вышла в сад в домашнем халате, держа в руках чашку чая. Она остановилась у края огорода и принялась наблюдать.
— Глубже, Ирина, — сказала она. — Ты что, как барышня? Картошка рыхлую землю любит.
Я молча вонзила лопату глубже, на полный штык, как она требовала.
Каждое движение отдавалось в позвоночнике тяжёлой тупой болью. Я копала, а она стояла рядом и смотрела. Пила чай маленькими глотками и время от времени давала указания:
— Здесь корень остался, выбери.
— Вон там камень, убери.
— Не так переворачиваешь, земля комом лежит.
Она не уходила. Всё утро Наталья Сергеевна простояла над душой, словно надсмотрщик.
К обеду сил у меня не осталось даже на то, чтобы нормально удерживать лопату. Я опустилась на колени прямо в мокрую землю, и перед глазами потемнело. На крыльцо вышел Дмитрий, широко зевнул, посмотрел на меня и сказал:
— Ты чего, отдыхаешь? Мы же ещё не всё перекопали.
Я не ответила.
Просто смотрела на свои руки. На ладонях вздулись мозоли, кожа местами лопнула, и под ней виднелась розовая влажная плоть. В воздухе стоял запах сырой земли, пота и усталости.
— Вставай, Ирина, — произнесла Наталья Сергеевна. — До вечера ещё много.