Я поднялась.
Следующие дни слились в один бесконечный, вязкий, одинаковый кошмар. Я приезжала на участок с самого утра, ещё до того, как солнце успевало подняться высоко, брала в руки лопату и шла на огород. Сорок соток. Чтобы не потерять остатки разума, я мысленно делила землю на квадраты и считала их вслух: первый, второй, третий… и так до сорокового. Каждый день я работала по шесть часов. А если Наталья Сергеевна вдруг заявляла, что мы «не укладываемся», то и все восемь.
Слова «помочь» она не произносила ни разу. Она могла стоять рядом, наблюдать, поправлять, советовать, иногда приносила чашку чая и ласково улыбалась:
— Ты у нас золото, Ирина. Зато потом дача будет ваша.
Я цеплялась за эту фразу как за спасательный круг. Повторяла её про себя снова и снова: «Дача будет наша». И продолжала вгонять лопату в тяжёлую землю.
На третий день у меня начали ныть суставы. На четвёртый я вечером не могла нормально распрямиться, когда ложилась в кровать. На пятый день силы просто закончились: я осела прямо среди грядок и разрыдалась. Не тихо, не украдкой, а громко, с хрипом, навзрыд. Слёзы текли по лицу, смешивались с потом и пылью, а я никак не могла взять себя в руки.
— Ты чего? — подошёл Дмитрий и остановился рядом. — Устала?
— Нет, — выдавила я, едва переводя дыхание. — Я больше не могу.
— Ладно, давай я, — сказал он, взял у меня лопату, воткнул её в землю.
Продержался он минут десять. Потом вытер лоб, бросил инструмент рядом и махнул рукой:
— Нет, это слишком тяжело. Я лучше в беседке посижу. Ты справишься.
И я справилась.
На весь огород ушло две недели. Четырнадцать дней, которые я потом вспоминала как наказание. По шесть часов ежедневно — восемьдесят четыре часа. Восемьдесят четыре часа я гнула спину, стояла на коленях, вонзала лопату в землю и смотрела на свои ладони, уже совсем не похожие на женские. Они стали грубыми, чужими, руками человека, который каждый день выполняет тяжёлую работу. В самом конце оставался небольшой кусок, метра два, но Наталья Сергеевна вдруг решила:
— Это можно не трогать. Тут цветочки посадим.
Когда всё наконец закончилось, я просто опустилась на траву и уставилась в небо. Воздух входил в лёгкие рывками, тело ломило так, будто меня избили. Каждая мышца отзывалась болью. Я пролежала так, наверное, с полчаса, пока Наталья Сергеевна не вышла на крыльцо и не произнесла:
— Ирина, ты бы в душ сходила. От тебя землёй пахнет.
Я молча поднялась, дошла до душа и долго стояла под водой, смывая с себя грязь, пот и это липкое чувство унижения.
Тогда мне казалось, что самое тяжёлое позади.
Но через три месяца пришло время собирать урожай.
Я приехала снова, когда созрела картошка. Наталья Сергеевна встретила меня на крыльце так, словно всё было само собой разумеющимся:
— Ну что, Ирина, пора копать. Ты же теперь у нас главный специалист по огороду.
И я опять вышла на грядки. Теперь — на три дня. Снова земля, снова колени, снова кусты, которые нужно было выдирать, клубни, которые надо было выбирать, складывать, сортировать по размеру. Руки уже не удивлялись боли. Они просто делали то, что от них требовалось.
Урожай получился неплохой — около двадцати мешков. Я сама поднимала их, сама волокла к машине, сама грузила в багажник. Потом так же сама выгружала уже в городе, потому что Дмитрий сказал:
— Завези маме. Она родственникам раздаст.
Я завезла.
Наталья Сергеевна подошла к мешкам, развязала один, заглянула внутрь и сразу недовольно поморщилась.
— А почему она такая мелкая, Ирина? Я ведь говорила тебе: удобрять надо было. Ольга рассказывала, что у них на рынке картошка крупная, ровная, красивая. А наша — как горох.
Я смотрела на неё и не могла поверить, что слышу именно это. Она перебирала клубни, брала один в руку, вертела, потом бросала обратно или откладывала в сторону. Губы у неё были сжаты так, будто я принесла ей не урожай, а позор. Ни одного «спасибо». Ни одного «ты молодец». Ни одного слова о том, что я три дня ползала по земле. Только размер картошки.
И в тот момент внутри меня что-то сорвалось. Будто долго натянутая струна наконец лопнула.
— Наталья Сергеевна, — сказала я тихо. — Я две недели перекапывала этот огород. Восемьдесят четыре часа. Потом сажала, поливала, окучивала. Теперь выкопала двадцать мешков картошки. Может быть, вы хотя бы скажете мне «спасибо»?
Она подняла на меня глаза. В них было не раскаяние, а искреннее удивление. Даже обида.
— Ирина, ну что ты начинаешь? Я же тебя не ругаю. Просто подсказываю. В следующий раз лучше сделаешь.
Я ничего не сказала. Развернулась, вошла в дом и закрылась в спальне.
Сквозь дверь я слышала, как Наталья Сергеевна звонила Ольге и жаловалась:
— Представляешь, Ирина на меня обижается. А я ведь для неё стараюсь.
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и впервые начала считать всё по-настоящему. Шестьдесят тысяч восемьсот гривен — только материалы. Только то, что было подтверждено чеками. Три года отпусков, которые я брала не для моря, не для отдыха, не для себя, а для ремонта этой дачи. По двадцать дней каждый год. Плюс ещё почти двадцать дней на огород. Плюс выходные, которые прошли не с мужем, не с друзьями, не в кино, не в поездках, а здесь — среди краски, цемента, земли и чужих требований.
Примерно через час в комнату вошёл Дмитрий.
— Ты чего? — спросил он, будто действительно не понимал. — Мама же не специально. Она просто переживает. Зачем обижаться?
Я повернулась к нему и посмотрела в глаза. И вдруг поняла, что не узнаю человека, за которого вышла замуж. В его взгляде не было ни поддержки, ни злости, ни стыда. Только пустота и усталое раздражение.
— Дмитрий, — произнесла я ровно, почти без эмоций. — Я вложила в эту дачу шестьдесят тысяч восемьсот гривен. Своих денег. Я всё считала по чекам. Три года подряд я не отдыхала. Ни разу. Я красила, клеила обои, шпаклевала, таскала мешки, копала землю. Ты помнишь, когда мы с тобой последний раз нормально отдыхали? Мы вообще отдыхали?
Он молчал. Потом тяжело вздохнул.
— Ну мама же обещала. Она отдаст нам дачу. Ты же знаешь.
— Когда? — спросила я. — В следующем году? Через пять лет? Через десять?
Дмитрий опустил взгляд в пол.
— Я устал, — сказал он. — Давай не будем сейчас.
— Устал? — я приподнялась на локтях. — Дмитрий, я пахала на этом огороде как лошадь. Я таскала мешки, разгружала машину, не могла спину разогнуть. А твоя мать стояла рядом и пила чай. Ты знаешь, что она сказала после всего этого? Что картошка мелкая.
— Ну а чего ты хочешь? — он пожал плечами. — Ты же сама согласилась.
Я медленно села на кровати.
— Я согласилась, потому что думала, что мы семья. Потому что верила вашим словам. А сейчас понимаю: меня просто используют. Не нас даже. Меня.
— Не говори так, — он шагнул ближе. — Ты же знаешь маму. Она добрая.
— Добрая? — я засмеялась, но смех вышел горьким и каким-то сломанным. — Дмитрий, добрая женщина не обесценивает чужой труд. Она ни разу не поблагодарила. Ни за ремонт, ни за огород, ни за деньги. Она только требует и критикует. И я устала. От неё, от тебя, от этой дачи, от всего.
Он постоял ещё немного, посмотрел на меня и вышел. Дверь за ним тихо закрылась.
Я осталась одна. Лежала и смотрела на потолок, который когда-то сама шпаклевала, и думала только об одном: «Я больше не могу». За пять лет эта мысль впервые стала не просто усталостью, а решением. Я произнесла её вслух, едва слышно:
— Я не хочу больше быть удобной.
Но тогда я ещё не знала, что впереди меня ждёт совсем другое открытие. Я не представляла, что найду схему участка с надписью «Подарок Ольге» и пойму: всё это время меня не просто использовали, меня сознательно обманывали.
Я ничего не искала специально. Наталья Сергеевна попросила принести ей очки из прихожей.
— В ящике посмотри, Ирина, рядом с документами, — сказала она.
Я открыла тумбочку, нащупала футляр, но пальцами задела сложенный лист. Бумага соскользнула вниз и упала на пол. Я наклонилась, подняла её и машинально развернула.
Это оказалась схема дачного участка. На ней были аккуратно обозначены дом, беседка, баня, сад, дорожки. Я уже собиралась сложить лист обратно, но заметила надпись. Красным фломастером, ровным красивым почерком Натальи Сергеевны было выведено: «Подарок Ольге. С любовью, мама». Я перевернула бумагу и увидела ещё одну запись на обороте: «Оформить до конца года на имя Ольги Дмитриевны».
Воздух будто исчез из комнаты.
Я перечитала надпись один раз. Потом второй. Потом третий. Буквы оставались на месте. Они не расплывались и не менялись. Пять лет. Пять лет ремонта. Пять лет обещаний: «в следующем году», «потом всё будет ваше», «мы же семья». Пять лет я вкладывала сюда деньги, здоровье, выходные, отпуска, силы. А она всё это время готовила дачу для дочери.
Я достала телефон и сфотографировала лист. Несколько раз, крупно, чтобы была видна каждая буква. Потом аккуратно сложила схему, положила её обратно в ящик, закрыла тумбочку и вышла из дома.
Я не плакала. Не кричала. Не требовала объяснений. Внутри всё стало холодным и твёрдым, как бетон, который я сама когда-то замешивала здесь для крыльца. Я села в машину, завела двигатель и уехала, никому ничего не сказав.
В зеркало заднего вида я увидела, как Наталья Сергеевна вышла на крыльцо и смотрит мне вслед. Лицо у неё было спокойное.
Она даже не догадалась, что я всё поняла.
Дмитрию я тоже ничего не сказала. Я решила ждать. Мне хотелось увидеть, как Наталья Сергеевна объявит о своём «щедром» подарке. Я была уверена: она сделает это торжественно, при людях, чтобы все восхитились её материнской любовью и благородством.
И я начала готовиться. Только не к истерике и не к скандалу. Я собрала папку: все чеки за пять лет, разложенные по датам. Распечатала фотографию схемы. А ещё сходила к юристу. Он внимательно выслушал меня и объяснил одно очень важное слово, которое потом стало для меня опорой.
Через три недели праздновали день рождения Ольги. Наталья Сергеевна устроила застолье на веранде: длинные столы, закуски, салаты, соседи, подруги, родственники. Мы с Дмитрием приехали вместе. Я надела платье, улыбалась, здоровалась, отвечала на вопросы. В моей сумочке лежала папка с чеками, а в телефоне — фотография той самой схемы.
Ольга сидела во главе стола. Нарядная, в белом платье, с золотым браслетом на руке. Она смеялась, крутила бокал с шампанским, принимала подарки и поздравления. Я сидела напротив и наблюдала за ней. Дмитрий рядом что-то рассказывал, но его голос до меня почти не доходил. Я слышала только собственное сердце — глухой, частый стук в груди.
Потом Наталья Сергеевна вынесла торт и стала рядом с Ольгой. В другой руке у неё была большая связка ключей с брелоком в виде маленького домика.
— Дорогие гости! — громко начала она. — Сегодня я хочу сделать особенный подарок моей любимой дочери Ольге. В честь её дня рождения я дарю ей эту дачу! Теперь это твой дом, доченька!
Гости зааплодировали. Ольга вскочила, поцеловала мать в щёку, взяла ключи и подняла их над столом, будто факел на торжественной церемонии.
Я встала. Спокойно, без резких движений.
Разговоры постепенно стихли. Люди один за другим повернулись ко мне.
— Наталья Сергеевна, — сказала я достаточно громко, чтобы слышали все, и при этом ровно, хотя внутри всё кипело. — Пять лет вы обещали эту дачу мне и Дмитрию за ремонт. Пять лет я вкладывала сюда свои деньги. Пять лет проводила здесь отпуска и выходные. Вы ведь это помните?
Свекровь побледнела. Улыбка сползла с её лица, словно плохо приклеенная маска.
— Ирина, ну что ты такое говоришь, мы же при гостях, — пробормотала она.
— При гостях, — спокойно подтвердила я.