Следом раздалось раздражённое сопение.
— Дмитрий, у тебя ключи где? Мой почему-то не входит.
— В бардачке лежали, сейчас возьму.
Опять зазвенела связка. Потом послышалось тихое, но вполне отчётливое ругательство.
— Оксан, тут вообще другой замок, — сказал Дмитрий уже менее уверенно. — И петли, похоже, недавно переварили.
— В смысле другой? — голос Оксаны мгновенно сорвался почти на визг. — Дай сюда!
Она принялась дёргать калитку так, будто та обязана была подчиниться одной только силе её возмущения. Металл глухо дрожал, по забору пошли короткие удары — Оксана уже пинала створку ногой.
Екатерина стояла совсем рядом, всего в паре шагов, но снаружи её по-прежнему не было видно. Она слушала этот шум и вдруг поймала себя на спокойной мысли: вот и всё, закончились их бесцеремонные приезды на её участок, как к себе домой. От этого в груди даже мелькнула едва заметная улыбка.
— Екатерина! — заорала Оксана, колотя кулаками по металлу. — Я знаю, что ты там! Машина твоя во дворе! Немедленно открывай!
Екатерина подошла к калитке ближе, но ключ в замок вставлять не стала.
— Доброе утро, Оксана. Что у вас случилось?
— Что случилось?! — сестра захлебнулась от возмущения. — Открывай ворота! Мы приехали, багажник забит продуктами, мясо сейчас испортится! Ты правда замки сменила? Мама говорила, а я решила, что ты просто обиделась и несёшь ерунду!
— Я ничего не выдумывала, — ровно ответила Екатерина. — Я вас предупреждала. На дачу вы больше не проходите.
— Ты вообще нормальная? — вмешался Дмитрий, подходя почти вплотную к забору. — Мы два часа в дороге потеряли, дети в машине изнывают от жары! Открывай уже, а свои сестринские выяснения потом устроите. Мне ещё мангал доставать.
Они всё ещё не принимали её всерьёз. До последнего были уверены: достаточно повысить голос, сослаться на детей, устроить сцену — и Екатерина, как обычно, уступит. Откроет, пустит, накроет стол, а потом будет убирать за всеми, пока остальные отдыхают.
— Мангал можешь поставить у себя на балконе, Дмитрий, — сказала она без раздражения, почти буднично. — Разворачивайтесь и езжайте домой. Я вас не звала.
— Да ты… ты просто бессердечная! — Оксана сорвалась окончательно. — Тебе для родных племянников кусок земли жалко! Они на речку собирались, всю неделю ждали! Ты им потом как в глаза смотреть будешь?
— А почему ты им заранее не сказала, что сюда вы больше не приедете? — спросила Екатерина. — Это ты пообещала детям то, что тебе не принадлежит. Вот сама теперь и объясняй.
Больше она ничего добавлять не стала. Развернулась и медленно пошла обратно к грядкам.
За спиной посыпались крики. Оксана выкрикивала проклятия, обещала, что больше никогда сюда не явится, что знать такую сестру не хочет. Дмитрий долго давил на сигнал, будто надеялся собрать соседей и устроить Екатерине публичный позор.
Люди действительно начали выглядывать из-за ворот. Кто-то вышел на улицу, кто-то остановился у калитки. Но, поняв, что происходит, соседи не стали поддерживать шумную компанию. Многие в посёлке и так знали, как родня годами пользовалась мягкостью Екатерины: приезжала без спроса, отдыхала за её счёт, оставляла после себя беспорядок и уезжала с видом одолжения. Поэтому теперь на лицах у соседей читалось скорее сочувствие, а кое у кого — тихое одобрение.
Минут через двадцать Дмитрий, видимо, понял, что представление провалилось и зрителей на их стороне не будет. Машина с рёвом завелась. Колёса сорвались на рыхлой грунтовке, оставив после себя глубокие следы, и автомобиль наконец укатил прочь.
Екатерина вернулась к клубнике. Пальцы у неё чуть подрагивали — напряжение всё-таки было сильным. Но внутри разливалось странное, непривычное облегчение. Словно она много лет таскала на плечах тяжёлый мешок, а теперь наконец поставила его на землю и выпрямилась.
Прошло два месяца.
Мать поначалу пыталась давить молчанием и демонстративной обидой. Могла неделями не звонить, а когда Екатерина набирала её сама, отвечала коротко, сухо, с тяжёлыми вздохами. Между делом обязательно сообщала, как Оксане тяжело в душном городе, как дети скучают по свежему воздуху, как они побледнели без дачи. Намёк был прозрачный: пора бы уже перестать упрямиться, простить родных и вернуть всё как прежде.
Екатерина слушала спокойно. Иногда кивала, хотя мать этого не видела. Потом переводила разговор на погоду, на давление, на лекарства и самочувствие. Она больше не оправдывалась, не спорила и не пыталась доказать очевидное. Просто приняла: для семьи она перестала быть удобной. А снова становиться хорошей для всех ценой собственного покоя ей больше не хотелось.
Август выдался знойным и густым, с длинными тёплыми вечерами. В один из выходных Екатерина сидела на веранде и смотрела, как в сумерках один за другим загораются маленькие садовые фонарики на солнечных батареях. Над участком стояла прозрачная дачная тишина, только кузнечики стрекотали в траве.
В холодильнике лежал сыр, который никто не съел без разрешения. На газоне не валялись пластиковые стаканы, салфетки и детские обёртки. В доме пахло чистотой, деревом и лавандой.
Екатерина сделала небольшой глоток вина из тонкого хрустального бокала, купленного специально для таких вечеров. Она понимала: впереди ещё будут семейные застолья, неизбежные встречи с Оксаной и матерью, холодные взгляды, шёпот за спиной и обиженные лица.
Но здесь, за крепким металлическим забором и новыми надёжными замками, находился её собственный мир. Тихий, ухоженный, неприкосновенный. И этот мир Екатерина наконец научилась защищать.