— Законная? — переспросил он без нажима, будто уточнял техническую деталь.
Оксана молча кивнула.
— Понятно.
— Ты знал, что я существую?
— А как же, — он пожал плечом. — У него была одна семья. Потом вторая. И ещё одна. Мне это объяснили давно, без лишних подробностей.
— А он?..
— Иногда переводил деньги. Не напрямую — через знакомых. По праздникам что‑то передавал. Помню, на десятилетие прислали куртку. Великовата оказалась, рукава болтались. Мама сказала: «Носи. Не выдумывай». — Он затолкал ветошь в карман рабочей куртки. — Так зачем вы пришли?
Оксана достала из сумки конверт, вынула свидетельство и протянула ему. Тарас взял лист, быстро пробежал глазами и тихо усмехнулся — без веселья.
— Он это хранил?
— Да.
— Забавно.
— Не думаю, что из нежности.
— И я не думаю.
Он не повышал голос, не искал в её лице оправданий. В его спокойствии было что‑то тяжелее любого скандала. Оксана готовилась к упрёкам, к разговору о деньгах, к вспышке злости. Но перед ней стоял человек, который, похоже, давно пережил всё это и устал от слов, заранее ничего не меняющих.
— Мама умерла три года назад, — произнёс он, аккуратно складывая бумагу по старым сгибам, словно делал это не впервые. — Ни разу не сказала о нём плохого. И хорошего — тоже. Просто жила. Работала санитаркой, потом в прачечной. Когда заболела, я таскал справки, стоял в очередях в поликлинике. Однажды только обронила: «Он не трус в мелочах. Он трус в главном». Тогда я не понял.
Оксана смотрела вниз. К носку её сапога прилип комочек серой пыли.
— А теперь?
— Теперь, кажется, понимаю. — Он поднял глаза. — Почему он сохранил бумагу, а меня — нет?
Ответа не существовало. Ни у неё, ни у пропитанного маслом воздуха, ни у этого дня, который давно случился без её участия.
В автобусе по дороге домой было почти пусто. Стёкла дребезжали, сиденье холодило спину, впереди кто‑то глухо кашлял. Оксана думала не о будущем, а о прошлом. Как можно было стоять в ЗАГСе, говорить «да», принимать поздравления и в тот же день знать, что где‑то родился твой сын? Каким нужно быть человеком, чтобы потом двадцать лет возвращаться в этот дом, есть суп, чинить кран, просить не трогать верхнюю полку — и молчать?
Олег пришёл вечером.
Замок повернулся уверенно, по‑хозяйски. Он вошёл, поставил у стены тёмную сумку, снял куртку и лишь затем взглянул на неё — с надеждой, что пауза всё уладит.
— Я сегодня заберу часть вещей.
— Хорошо.
— Документы у тебя?
— У меня.
Он помедлил. На кухне пахло гречкой — Оксана сварила её нарочно. Не от голода, а чтобы в доме оставалось ощущение обычной жизни.
— Ты ездила к его матери? — спросил он.
— Да.
— И к нему?
— Тоже.
Олег на секунду прикрыл глаза и сел на табурет. Положил ладони на колени. Старый ожог у большого пальца на правой руке побелел — так всегда бывало, когда он нервничал.
— Я хотел рассказать сам.
— Когда?
— Не знаю.
— Вот именно. «Не знаю», «потом», «не сейчас». Ты так и жил.
Он поднял голову.
— Всё было сложнее.
— Объясни.
— Мы с его матерью тогда уже расходились. Всё давно висело на волоске. Потом ты. Свадьба. Давление со всех сторон. Я запутался.
— Запутался? — она усмехнулась. — Ты расписался со мной в день рождения своего сына. Это не случайная ошибка. Это решение.
— Я помогал им.
— Кому? Чтобы самому было легче смотреть в зеркало?
Он дёрнул щекой, подтянул к себе чашку, но пить не стал. Ложка звякнула о край — знакомый звук, от которого у неё внутри всё сжалось. Оксана упёрлась ладонями в стол.
— Я не оправдываюсь, — глухо произнёс он.
— Нет. Ты уменьшаешь. Всё время уменьшаешь. Сначала ребёнка. Потом меня. Теперь эту бумагу.
— Я боялся тебя потерять.
— Ты никогда не был со мной целиком.
Она сказала это спокойно. И от этой ровности его лицо дрогнуло.
— У нас была нормальная жизнь. Я старался.
— Была. Только на верхней полке всё это время лежал чужой мальчик.
Он отвернулся к окну. Во дворе скрипнула детская качеля — хотя на улице уже стемнело и никого не было.
— Квартира останется тебе, — после паузы сказал он. — Оформим всё спокойно. Без скандалов.
— Хочешь расплатиться?
— Хочу по‑человечески.
— По‑человечески надо было двадцать лет назад.
Он поднялся, подошёл к шкафу и коснулся пустой верхней полки кончиками пальцев, словно проверял, действительно ли коробки там больше нет.
— Где документы?
— Не у тебя.
— Оксана…
— Не у тебя.
Он резко повернулся.
— Не впутывай его.
— Поздно. Ты сам впутал его в тот день, когда решил жить сразу в двух жизнях.
Он шагнул к ней — не угрожая, скорее отчаянно. Оксана подняла ладонь, и этого оказалось достаточно. Он остановился.
— Чего ты добиваешься?
Она не ответила сразу. Села, сложила руки на столе, посмотрела на свои пальцы, на тонкое кольцо, которое всё ещё носила, на светлую полоску от снятой коробки на покрывале в комнате — и только потом подняла глаза.