О матери я впервые за двадцать пять лет услышал с незнакомого номера.
— Илья, это Галина, я живу по соседству с твоей мамой, — произнесла женщина. — Татьяна Сергеевна сейчас в больнице. Дома упала. Вчера её забрала скорая. Она попросила меня разыскать твой телефон.
Я стоял посреди кухни, держа в руке кружку с давно остывшим чаем, и молча смотрел на экран.
Двадцать пять лет.
Я столько раз прокручивал в голове этот возможный звонок, что в какой-то момент почти убедил себя: его не будет никогда.
Порой мне казалось, что первым делом я спрошу: «Зачем ты тогда ушла?»
Иногда представлял, как сразу сброшу вызов, не сказав ни слова.
Один раз я даже сочинил длинную речь и несколько минут произносил её вслух, пока Наталья не заглянула в комнату и не спросила, с кем это я разговариваю.
А теперь в голове не находилось вообще ничего.
Я даже не мог вспомнить, как звучал её голос.
— Что с ней? — наконец спросил я.
— Инсульт. Врачи сказали, что сейчас всё относительно ровно, состояние стабильное. Только правая сторона почти не слушается. И она постоянно спрашивает о тебе.
Я отвернулся к окну.
Во дворе мальчишки пинали мяч. В доме напротив одно за другим вспыхивали окна.
Из комнаты сына донеслось:
— Егор, да подожди ты!
Самый обычный вечер. Самая обычная жизнь. Та самая жизнь, в которой моей матери не существовало уже четверть века.
— Ты приедешь? — тихо спросила Галина.
Я ответил не сразу.
— Не знаю.
— Илья…
— Спасибо, что сказали.
Я отключил вызов.
Спустя несколько минут на кухню вошла Наталья. Сначала она посмотрела на меня, потом на телефон в моей руке.
— Кто звонил?
— Галина.
Наталья замерла.
— Что-то с твоей матерью?
Я коротко кивнул.
— Инсульт.
Она опустилась на стул напротив. Некоторое время мы сидели молча.
— Поедешь?
— Не знаю.
Наталья перевела взгляд на мою ладонь.
— Тогда почему ты до сих пор держишь телефон так, будто он сейчас исчезнет?
Я разжал пальцы и только тогда понял: всё это время сжимал его до боли.
— Я двадцать пять лет думал, что скажу ей, если она когда-нибудь появится.
— И что решил?
— Ничего.
Наталья медленно кивнула.
— Тогда поезжай и не говори ничего.
Я поднял на неё глаза.
— Просто послушай, — добавила она. — А потом уже поймёшь, что делать дальше.
На следующий день я приехал в больницу.
────────────────────────
Мне было семь, когда мать ушла из дома.
Я помню тот день не целиком, отдельными обрывками. Но её пальто помню очень ясно. Тёмное, почти чёрное. Две крупные пуговицы. У воротника — порванная петелька.
Она стояла в прихожей и застёгивалась.
— Мам, ты куда?
Она присела передо мной на корточки.
— Я ненадолго.
— Куда?
— Мне нужно кое-что уладить.
— Я с тобой.
Она улыбнулась, но улыбка вышла неправильной, будто ей было больно.
— Нет, Илья. Ты останешься с папой.
— А ты вернёшься?
Она не ответила сразу. Пауза длилась всего несколько секунд, но я запомнил её на всю жизнь.
— Конечно.
Я поверил, потому что мне было семь.
Она обняла меня и ушла.
В тот вечер я снова и снова выбегал в коридор, стоило только услышать шаги на лестнице. Каждый раз мне казалось: это она.
Потом отец сказал:
— Иди спать.
— А мама?
— Придёт.
На следующий день я снова спросил:
— Сегодня?
Отец долго перекладывал какие-то бумаги на кухонном столе.
— Не знаю, Илья.
Через неделю я задавал этот вопрос каждый день. Через месяц — уже реже.
А спустя несколько месяцев отец сказал:
— У твоей матери теперь другая жизнь.
Я сидел за столом и смотрел на него.
— Какая?
Он тяжело вздохнул.
— Она встретила человека.
— Какого человека?
— Константина.
— А я?
Отец промолчал.
— Я тоже буду с ней?
Он отвернулся.
— Ты остаёшься со мной.
— А мама?
Отец посмотрел в окно.
— Она сделала свой выбор.
— Она выбрала его вместо меня?
Он закрыл глаза.
— Ты ещё слишком маленький.
— Я хочу знать.
Отец молчал долго. Потом произнёс:
— Вырастешь — сам решишь, как к этому относиться.
Я ненавидел эту фразу. Мне нужен был один простой ответ: «да» или «нет». Но отец так и не дал мне его.
Через год я уже не ждал мать каждый вечер. Через три — почти перестал о ней говорить. А потом случилось то, чего я боялся сильнее всего.
Мне было десять. Я сидел за столом и вдруг понял, что не могу вспомнить её голос. Пытался услышать в голове, как она говорит: «Илья». Но ничего не получалось.
Я пошёл к отцу.
— Пап.
— Что?
— А какой у мамы был голос?
Он поднял голову.
— В каком смысле?
— Я не помню.
Отец долго смотрел на меня. Потом открыл шкаф и достал фотографию. На снимке мы были втроём: он держал меня за плечо, а мать улыбалась рядом.
Я забрал фото себе. Несколько лет оно лежало у меня в ящике. Потом я выбросил его. Тогда мне казалось, что без него станет легче.
────────────────────────
В палате мать лежала у окна. Седые волосы, осунувшееся лицо, правая рука неподвижно вытянута поверх одеяла. Но глаза я узнал сразу.
И она меня тоже узнала.
— Илья…
Я сел рядом.
— Здравствуйте.
Она едва заметно вздрогнула. Я и сам услышал, каким чужим прозвучало это слово.
— Спасибо, что приехал.
— Галина сказала, что нужны документы.
— Да.
Мы оба понимали: документы были только предлогом.
Врач рассказал о её состоянии. Требовалась реабилитация — несколько месяцев, возможно, больше. Жить одной ей пока было нельзя.
Когда врач вышел, мать долго смотрела в окно.
— Ты женат?
— Да.
— Дети есть?
— Сын. Егор.
— Сколько ему?
— Десять.
Она кивнула.
— Уже большой.
Мне хотелось спросить: «Почему ты даже этого не знала?» Но я промолчал. Она тоже больше ни о чём не спрашивала.
Когда я поднялся, собираясь уходить, она тихо позвала:
— Илья.
Я остановился у двери.
— Ты завтра придёшь?
Я хотел сказать: «Не знаю». Но накануне уже произнёс эти слова другому человеку.
— Приду.
Она кивнула. А в коридоре я вдруг понял, что всё это время сидел с крепко сжатыми кулаками.
────────────────────────
Я действительно стал приходить. Сначала всего на двадцать минут. Потом на полчаса. Иногда задерживался дольше. Мы разговаривали о врачах, таблетках, еде, погоде. О том, что в палате слишком душно. О соседке за ширмой. О телевизоре, который постоянно шипел.
О чём угодно — только не о тех двадцати пяти годах.
Однажды я спросил:
— Тебе больно?
— Нет.
Через минуту она поморщилась.
— Только рука.
Я поднялся, чтобы позвать медсестру.
— Не надо, — резко сказала мать.
— Почему?