— Потому что я не собираюсь умирать.
— Я и не говорил, что собираешься.
Она задержала на мне взгляд, усталый и колючий одновременно.
— А смотришь так, словно я вот-вот рассыплюсь на части.
У меня почти получилось улыбнуться.
— Ты всегда такой была?
— Какой ещё?
— Упрямой.
Она чуть повела плечом, будто это не требовало обсуждения.
— Наверное. — Потом, помолчав, добавила: — А ты всегда был таким?
— Каким?
— Смотришь на человека так, будто вопрос уже на языке, но в последний момент проглатываешь его обратно.
Я промолчал. Мать отвернулась к окну.
И именно тогда что-то во мне сдвинулось. Я впервые перестал видеть перед собой ту женщину с выцветшей фотографии, вокруг которой столько лет стояла глухая стена. Передо мной была просто она. Измождённая. Раздражительная. Ослабевшая. Но всё такая же несгибаемая.
────────────────────────
Спустя несколько недель врачи впервые заговорили о том, что её можно будет выписывать.
— Одну оставлять нельзя, — сказал лечащий врач. — Ей понадобится постоянный присмотр.
Я молча кивнул.
— Можно оформить социальную помощь, можно нанять сиделку, — продолжил он. — Но определиться лучше заранее.
Квартира матери находилась на пятом этаже старого дома. Лифта там никогда не было. Я вышел из больницы и почти сразу позвонил Наталье.
Вечером мы долго сидели на кухне. Чай остывал в чашках.
— Сиделку можно найти, — сказала Наталья. — Но это будет недёшево.
— Социальная служба?
— Завтра узнаю, что там по условиям.
— Пансионат?
Я не ответил. Наталья внимательно посмотрела на меня.
— Ты думаешь забрать её к нам?
— Я пока вообще не понимаю, что думаю.
— А если всё-таки забрать?
Я поднял глаза.
— Ты сейчас сама это предлагаешь?
— Я предлагаю не принимать решение за пять минут, — спокойно сказала она.
Потом она замолчала, провела пальцем по краю чашки и призналась:
— Если честно, мне страшно.
— Чего именно?
— Что наша жизнь перестанет быть прежней.
Я кивнул. С этим трудно было спорить.
— И ещё, — добавила Наталья, — я боюсь, что начну на неё злиться. Не потому, что она виновата передо мной. Просто потому, что я тоже буду уставать.
Я слушал и не перебивал.
— Я не хочу в какой-то день сорваться и сказать ей что-нибудь жестокое. Такое, что потом уже не заберёшь обратно.
Она поставила чашку на стол чуть громче, чем нужно.
— Но знаешь, чего я боюсь сильнее?
— Чего?
— Что через десять лет ты будешь прокручивать это в голове и думать: надо было тогда забрать.
Я смотрел на неё и не сразу смог спросить:
— Ты готова к этому?
Наталья коротко усмехнулась.
— Нет.
Я тоже почти улыбнулся.
— Зато честно.
— Но если ты решишь, что так правильно, — сказала она, — мы попробуем.
Это не было красивым, лёгким согласием из тех, которые звучат в кино. Именно поэтому я ей поверил.
────────────────────────
Мать, когда услышала, сначала упёрлась сразу.
— Я к вам не поеду.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Врач сказал, что одной тебе нельзя.
— Врачи много чего говорят.
— Мам…
Слово вылетело само, прежде чем я успел его остановить.
Она замерла. Я тоже. Двадцать пять лет я не называл её так вслух.
Мать медленно повернула голову.
— Что?
— Ничего.
Она отвела глаза.
— Не надо.
— Чего не надо?
— Называть меня так, если тебе самому от этого неловко.
Я хотел возразить, но подходящих слов не нашлось. Через два дня она всё же согласилась.
────────────────────────
Мы освободили кабинет и сделали из него комнату для неё. Поставили кровать, прикрутили поручни, принесли небольшую тумбочку.
Наталья прикрепила к дверце шкафа расписание лекарств. Я несколько раз ездил в аптеку, потому что то одного не хватало, то другое врач велел заменить.
В первый вечер мать долго рассматривала комнату, словно всё это было приготовлено не для неё.
— Вы слишком много всего накупили.
— Например?
— Всё.
— Можно конкретнее?
Она устало выдохнула.
— Не знаю.
Наталья стояла в дверях.
— Тогда разберёмся постепенно.
Мать посмотрела на неё и сказала почти сухо:
— Я вам мешаю.
Наталья ответила не сразу.
— Пока вы просто живёте у нас.
Мать отвернулась. Прошло несколько секунд, прежде чем она тихо произнесла:
— Спасибо.
Наталья кивнула и вышла. Я остался в комнате.
— Хорошая она у тебя, — сказала мать.
— Да.
— Повезло тебе.
Я посмотрел на неё.
— Мне?
— Что она рядом.
Я не нашёл, что на это сказать.
────────────────────────
Егор первое время почти не заходил к ней. Для него мать была чужой пожилой женщиной, которая вдруг поселилась в бывшем кабинете и изменила привычный порядок дома.
Примерно через неделю он остановился на пороге.
— Бабушка?
— Да?
— Вам воды принести?
— Если не трудно.
Он сбегал на кухню, вернулся со стаканом. Она выпила несколько глотков.
— Спасибо.
Егор уже собирался уйти, но мать остановила его:
— Подожди.
Он замер.
— Ты на Илью похож.
— Мне это часто говорят.
— Он в детстве тоже вот так стоял в дверях.
— Как?
— Будто хотел войти, но боялся, что его прогонят.
Егор обернулся ко мне. Я стоял в коридоре и слышал каждое слово.
— Правда?
— Не слушай её, — сказал я.
Мать впервые улыбнулась. Егор тоже. Конечно, близкими за один день они не стали.
Иногда он заглядывал, спрашивал, нужна ли вода, и сразу уходил. Иногда садился в кресло и минут пять молча листал телефон.
Однажды мать спросила:
— Ты футболом интересуешься?
— Иногда.
— Илья любил футбол.
— Папа?
— Да.
— А вы помните, как он играл?
Мать посмотрела на меня.
— Очень плохо.
— Эй, — возмутился я.
Егор рассмеялся. Потом засмеялась и она. С этого разговор как-то сам собой потянулся дальше.
────────────────────────
В другой день Егор вдруг спросил про моего отца.
— Пап, а дедушка правда марки собирал?
— Правда.
— А где они сейчас?
— Наверное, на даче.
— А альбом?
— Не знаю.
Мать, до этого молча листавшая журнал, подняла голову.
— Синий.
Я повернулся к ней.
— Что синий?
— Альбом. Он был синий. Твой отец никому его в руки не давал.
Я ничего не сказал. Но вечером сел в машину и поехал на дачу.
────────────────────────
Отец умер четыре года назад. После похорон я отвёз часть его вещей туда и почти не прикасался к ним. Всё лежало, как было сложено в тот тяжёлый месяц.
В старом шкафу нашлись квитанции, какие-то справки, инструменты, пачки фотографий. Синий альбом лежал на верхней полке. Марки действительно оказались внутри.
А под альбомом стояла деревянная коробка. На крышке отцовским почерком было выведено: «Илья. После четырнадцати».
Я долго просто держал её в руках и не открывал. Потом всё-таки поднял крышку.
Внутри были письма. Много писем.
Первое — когда мне было восемь. Второе — спустя несколько месяцев. Третье — к Новому году. Потом ещё и ещё.
Я вынул один конверт и развернул лист.
«Сегодня выпал первый снег. Я вспомнила, как ты прятал варежки в карман, а потом уверял, что их кто-то украл».
Я перечитал строку дважды. Так ведь и было. Только я сам об этом уже давно забыл.
В другом письме было написано: «Если ты всё ещё боишься собак, не злись на себя. Ты всегда сначала подходил к ним сам, а потом в последний момент передумывал».
Ещё одно начиналось с дня рождения: «Сегодня твой день. Я долго выбирала подарок, но так и не придумала, куда его можно тебе оставить».
Эти письма не были красивыми или правильными. Некоторые начинались резко, будто она спорила сама с собой. Некоторые обрывались на полуслове.
В одном мать почти полстраницы жаловалась на работу, а потом вдруг писала: «Прости, я опять всё свожу к себе. Просто не понимаю, с чего начать».
В другом она долго объясняла, что хотела приехать, описывала, как собиралась, как решалась, как почти дошла до этого, а в конце стояло: «Наверное, завтра». Но это завтра, похоже, каждый раз отодвигалось всё дальше.