Так и не наступило.
Самое последнее письмо она написала, когда мне было четырнадцать. В нём было всего несколько строк, но я перечитывал их дольше остальных: «Не уверена, имею ли право писать тебе. Если ты не захочешь меня видеть, я приму это. Если когда-нибудь спросишь, почему я ушла, я отвечу. Но сама приходить не стану, пока ты этого не захочешь. Один раз я уже слишком многое решила вместо тебя».
Я опустил листок на колени.
Под ним оказалась записка отца. Почерк я узнал мгновенно.
«Не знаю, правильно ли я поступаю. После первых писем Илья несколько дней сидел у окна и ждал её. Потом почти перестал спать. Я собирался отдать ему письма, но испугался, что снова заставлю ждать. Убеждал себя, что защищаю сына. Возможно, поначалу так и было. Но потом шли годы, и мне всё труднее было признаться, что я всё решил за него. Если он когда-нибудь спросит — отдай».
Я прочитал записку один раз. Потом второй. Потом снова вернулся к первой строчке.
Мне хотелось рассердиться на отца. Очень хотелось. Но вместе с этим я понимал, почему он так сделал. И именно это злило сильнее всего. Было бы проще, окажись он просто жестоким или равнодушным человеком. Тогда всё можно было бы разложить по полкам. Но он был моим отцом. Он любил меня. И всё равно ошибся.
Я аккуратно собрал письма обратно в стопку. Только теперь уже не оставил их на месте, а забрал с собой.
────────────────────────
Несколько дней дома я молчал. Никому не говорил, что нашёл. Просто носил эти конверты внутри себя, словно они стали тяжелее бумаги.
Потом однажды положил их перед матерью.
Она сразу узнала почерк. Даже не взяла в руки — только посмотрела, и лицо изменилось.
— Где ты это нашёл?
— На даче.
Мать медленно протянула руку и коснулась верхнего конверта. Пальцы у неё дрогнули.
— Он их не выбросил.
— Нет.
— Я была уверена, что выбросил.
— Почему?
Она долго смотрела на конверт, будто там был не адрес, а приговор.
— Потому что он перестал отвечать.
— Он тебе отвечал?
— Нет.
Я внимательно посмотрел на неё.
— Я вообще не знал, что ты писала.
Мать закрыла глаза.
— Значит, он тебе не сказал.
Я промолчал. Потом спросил:
— Почему ты не пришла сама?
Она не ответила сразу.
— Ты рассказывала, что подходила к школе, — напомнил я.
— Один раз.
— И что?
— Увидела твоего отца.
— И просто ушла?
— Да.
— Почему?
Мать подняла на меня взгляд.
— Испугалась.
Я коротко усмехнулся.
— Одного его вида?
— Не только его.
Она замолчала, подбирая слова.
— Я понимала, что сделала ужасную вещь. Понимала, что нельзя появиться через какое-то время и вести себя так, будто ничего не произошло.
— Поэтому решила не появляться вообще?
— Сначала я думала, что вернусь.
— Когда?
— Через месяц.
— А потом?
— Потом — через полгода.
— А дальше?
Она отвернулась.
— Дальше каждый новый месяц делал возвращение ещё невозможнее.
— Это не ответ.
— Знаю.
— Тогда что это было?
Мать посмотрела прямо на меня.
— Страх.
Я не перебивал.
— Мне было страшно увидеть, что ты уже не ждёшь меня.
— А если бы ждал?
Она опустила глаза.
— Тогда было бы не менее страшно.
Я ничего не сказал. Мать резко провела ладонью по лицу, будто рассердилась на собственные слёзы.
— Думаешь, я сама этого не понимаю?
— Не знаю.
— Я тоже не всегда понимаю.
Впервые это прозвучало честно. Не как попытка оправдаться. Не как красивое признание. Просто как слова человека, который до конца так и не смог разобраться в собственном поступке.
────────────────────────
— Расскажи мне о Константине, — сказал я позже.
Мать сразу напряглась.
— Зачем тебе?
— Потому что всю жизнь я знал только его имя. И всё.
Она долго молчала.
— Он не был плохим.
— Я не спрашивал, плохим он был или хорошим.
Мать кивнула.
— Понимаю.
И всё-таки начала говорить.
Константин работал в другой организации. Они познакомились через общих знакомых. Он умел убеждать, что жизнь можно начать заново, будто достаточно закрыть одну дверь и открыть другую. Тогда мать поверила в это. Новая квартира, другой район, другие привычки. Казалось, вместе с адресом можно поменять и себя.
Первые месяцы ей действительно казалось, что всё получится. Потом началось обычное: деньги, работа, усталость, быт, споры из-за пустяков, долгие молчания.
Она сказала, что со временем поняла одну простую вещь: человек может сменить жильё, место работы и даже семью, но себя он всё равно забирает с собой.
— А Константин? — спросил я.
— Мы разошлись через несколько лет.
— Почему?
Она слабо пожала плечами.
— Потому что в начале мы оба притворялись людьми, которыми очень хотели быть. А потом стало видно, какие мы на самом деле.
Я кивнул.
— После этого ты могла вернуться.
Она долго не отвечала.
— Могла.
— Но не вернулась.
— Нет.
— Почему?
Мать посмотрела на письма.
— Потому что к тому времени ты уже прожил без меня больше, чем со мной.
На это у меня не нашлось слов.
────────────────────────
После этого разговора легче не стало. Правда не принесла облегчения, только убрала часть тумана, за которым скрывались прежние вопросы.
На следующий день мать попросила помочь ей подняться. Она ухватилась за поручень кровати, медленно встала, сделала один шаг. Потом второй. На третьем колено предательски согнулось.
Я успел подхватить её.
— Не держи меня!
— Ты почти упала.
— Я сама.
— Я видел.
— Я сказала — сама!
Она тяжело опустилась на край кровати. Мы несколько секунд молчали. Потом мать глухо произнесла:
— Ненавижу это.
— Что именно?
Она показала на слабую руку.
— Всё.
Потом попыталась застегнуть пуговицу на кофте. Не вышло с первого раза. Со второго тоже. На третьей попытке она сорвала ткань с пальцев и бросила одежду рядом.
— Всю жизнь я справлялась сама.
Я молчал.
— А теперь даже пуговица сильнее меня.
Я сел рядом.
— Хочешь, помогу?
Она посмотрела на меня. Долго, устало, без прежней резкости.
— Да.
Я застегнул пуговицу.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Слово было самое обычное. Но почему-то после него мы оба замолчали так, будто произошло что-то важное.
────────────────────────
Наталья начала сдавать не сразу. Сначала это были мелочи, которые я замечал краем глаза. Она могла забыть поставить чайник, хотя шла на кухню именно за этим. Однажды разогрела ужин и вспомнила о нём только спустя час. В другой вечер устало сказала:
— Илья, лекарства сегодня сам, хорошо?
Я спросил:
— Ты в порядке?
— Да.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Потом мать в третий раз за вечер попросила поправить ей подушку.
Наталья не выдержала и сказала резче, чем хотела:
— Татьяна Сергеевна, вы можете сразу сказать всё, что вам нужно?
В комнате мгновенно стало тихо.
Наталья сама испугалась своего тона.
— Простите.
Мать отвернулась к стене.
Я вышел за Натальей на кухню.
— Как ты?
— Плохо.
Она стояла у окна, не поворачиваясь.
— Я устала.
— Я понимаю.
— Нет, — Наталья обернулась. — Не понимаешь.
Я замолчал.
— Я прихожу домой и сразу думаю: таблетки, еда, уборка, стирка, что купить, что не забыть. Потом смотрю на неё и вспоминаю, что это твоя мать. И мне становится стыдно даже признаться, что мне тяжело.
— Почему стыдно?
— Потому что ты ждал её столько лет.
Мне нечего было ответить.