Под её вниманием оказывалось даже то, во сколько Анастасия возвращалась с работы.
— Дмитрий с детства привык к нормальному укладу, — любила повторять Ирина Сергеевна, и в этих словах всегда слышалось столько скрытых упрёков, что из них можно было бы составить отдельную книгу.
Анастасия молчала и терпела. Её так воспитали: в их доме ссоры старались гасить ещё до того, как они успевали разгореться. С детства ей внушали, что женщина, если она мудрая, должна уметь подстроиться, сгладить острые углы, договориться с кем угодно. Мать часто говорила ей:
— Настенька, семейная жизнь держится на уступках.
Только уступка и полная сдача позиций — совсем не одно и то же. Между ними лежит огромная пропасть. И Анастасия, сама того не понимая, всё глубже съезжала по её краю, пока почва под ногами становилась всё менее надёжной.
Она почти перестала звать к себе подруг: стоило кому-то прийти, как Ирина Сергеевна начинала выразительно вздыхать, поднималась из-за стола и удалялась в комнату, демонстративно хлопнув дверью. Анастасия больше не готовила то, что любила сама, потому что свекровь неизменно находила повод поморщиться, заметить, что «слишком жирно», «недосолено» или «Дмитрию такое не подходит». Даже простую покупку для квартиры она уже не решалась делать без предварительного одобрения Ирины Сергеевны: любая новая скатерть, кастрюля или полка превращалась в долгий разбор с неизменным итогом:
— Можно было и подешевле поискать.
Это давление усиливалось незаметно, почти буднично, поэтому Анастасия долго не могла назвать происходящее своим именем. Всё выглядело как мелочи. Сегодня чуть больше замечаний. Завтра чуть меньше свободы. Послезавтра ещё один кусочек личного пространства исчезал, будто его и не было. Как вода, которая нагревается медленно: сначала не чувствуешь опасности, а потом уже поздно выпрыгивать.
А Дмитрий? Дмитрий предпочитал делать вид, что находится вне конфликта. Он будто стоял в стороне и наблюдал, не вмешиваясь, не споря ни с женой, ни с матерью. Только на деле такая нейтральность всегда работала в пользу Ирины Сергеевны. Потому что когда рядом совершается несправедливость, молчание — это не миролюбие. Это согласие с тем, кто давит сильнее.
И теперь Анастасия стояла в прихожей своей собственной квартиры и слышала, как её муж вместе со свекровью спокойно обсуждает, каким образом оформить бумаги так, чтобы Ирина Сергеевна получила долю в жилье, которое Анастасия купила сама.
Она медленно расправила плечи, набрала в грудь воздуха и вошла на кухню.
Надо признать, Ирина Сергеевна владела собой безупречно. Она даже не вздрогнула. Лишь неторопливо повернула голову и одарила невестку той самой улыбкой, которую умела включать в нужный момент: мягкой, снисходительной, будто перед Анастасией сидела женщина, давно постигшая жизнь и желающая всем только добра.
— Настенька, ты сегодня раньше обычного, — ласково произнесла она. — Мы тут с Дмитрием кое-что обсуждали. Садись, дорогая.
Дмитрий заметно покраснел. Взгляд его забегал по кухне, потом он схватился за чашку с чаем так, словно это была единственная вещь, способная удержать его на плаву.
— Я слышала, о чём вы говорили, — ровным голосом ответила Анастасия и опустилась на стул.
На несколько секунд в кухне стало совсем тихо. Только настенные часы отмеряли секунды, холодильник глухо урчал в углу, а сверху, от соседей, едва пробивалась приглушённая музыка.
— И что же именно ты услышала? — Ирина Сергеевна не изменилась в лице. Она спокойно взяла из вазочки печенье и откусила кусочек, будто речь шла о чём-то совершенно пустяковом.
— Про нотариуса. Про документы. И про то, что я якобы ничего не понимаю в бумагах.
Дмитрий резко поставил чашку на стол, и чай выплеснулся на скатерть.
— Насть… ты всё не так поняла…
— Я поняла всё именно так, Дмитрий, — перебила его Анастасия. — Вы собираетесь внести твою мать в документы на мою квартиру. На жильё, которое было куплено мной до нашей совместной жизни. За мои деньги. И без моего согласия.
Ирина Сергеевна аккуратно положила недоеденное печенье на блюдце и тяжело вздохнула — так вздыхает наставница, вынужденная снова объяснять очевидное непонятливому ребёнку.
— Деточка, зачем ты сразу всё выставляешь в таком свете? — мягко проговорила она. — Мы ведь семья. Разве так важно, чья фамилия указана в документах? Я всего лишь хочу чувствовать себя спокойно. Я уже немолодая женщина, своего угла у меня нет, а ты начинаешь считать квадратные метры.
Именно в этом и заключался её главный приём.