В последние недели Светлана Викторовна словно помолодела от какой-то внутренней суеты. Она стала названивать Дмитрию заметно чаще, чем прежде, то приглашала его на ужин, то просила «забежать на минутку», то придумывала мелкие поводы, из-за которых ему непременно нужно было появиться у неё.
Однажды Мария, разбирая куртку мужа, нащупала в кармане сложенный вчетверо листок. На клочке бумаги были записаны адрес, название кафе и время встречи. Почерк она узнала сразу — Светланы Викторовны. Когда Мария спросила об этом вроде бы между делом, Дмитрий ответил не слишком уверенно: мол, мать хотела кое-что обсудить.
В кафе?
В тот день Мария долго просидела на кухне над чашкой давно остывшего чая, пытаясь подобрать точное слово происходящему. До измены дело, казалось, ещё не дошло — никаких прямых доказательств, никаких очевидных признаков. Но и обычной семейной заботой это уже не выглядело. Где-то посередине существовала странная, унизительная схема: мать осторожно подталкивает сына к встречам с другой женщиной, пока его жена исправно оплачивает ей поездки на лечение, дорогие вещи, мебель и стоматологов.
Смешно было бы, если бы не было так мерзко.
Мария навела справки об Ольге через общих знакомых. Оказалось, та вернулась в город около месяца назад — после развода, с маленьким ребёнком, временно поселилась у родителей. Со Светланой Викторовной они знали друг друга ещё со школы, и та, как выяснилось, давно считала Ольгу почти идеальной партией для Дмитрия. Спокойная, домашняя, без карьерных притязаний. Из тех женщин, которые не станут зарабатывать больше мужа, спорить, отстаивать своё и показывать характер.
Совсем не такая, как Мария.
Вот, значит, как, подумала она.
Потом Мария снова и снова прокрутила в голове всё, что копилось годами: конверты с деньгами, шубы, новый диван, путёвки, лечение, бесконечные «ты же понимаешь». Вежливые улыбки в ответ на плохо спрятанную неприязнь. Постоянное чувство, будто она обязана помогать, терпеть, сглаживать углы. И поверх всего — железная уверенность Светланы Викторовны в том, что можно брать у человека деньги и одновременно спокойно ломать ему жизнь.
Мария решила сделать две вещи.
Сначала она поговорила с Дмитрием. Вечером, на кухне, без долгих вступлений и обвинительных криков. Она не плакала, не повышала голос, не требовала немедленных признаний. Просто разложила перед ним всё, что успела узнать, — ровно и сухо, как выкладывают на стол документы.
Дмитрий слушал молча, хмурился, сжимал чашку обеими руками и почти не поднимал глаз. Он пытался возражать: говорил, что Мария всё неправильно поняла, что мама не желала ничего плохого, что она, наверное, просто хотела как лучше.
Мария кивнула.
— Возможно, она действительно так это себе объясняет, — сказала она. — Но я вижу это иначе.
После паузы она добавила, что им нужно уехать. Вдвоём. В отпуск, о котором они столько раз говорили и который всё время откладывали. Через неделю.
Дмитрий согласился почти сразу. Он чувствовал свою вину, даже если не находил слов, чтобы назвать её вслух.
Вторая вещь казалась одновременно и труднее, и проще.
Светлана Викторовна позвонила сама — накануне. В её голосе звучали привычные требовательные нотки, замаскированные под жалобу: стоматолог уже ждёт, впереди следующий этап протезирования, сумма выйдет серьёзная, а пенсия у неё, как известно, не резиновая.
Мария выслушала до конца и спокойно ответила:
— Хорошо. Завтра заеду.
Она взяла плотный белый конверт — точно такой, какие приносила раньше. Только на этот раз ничего в него не положила. Пустой конверт отправился в сумку.
По дороге к свекрови Мария смотрела в окно на весенние улицы. Липы только начинали покрываться молодой зеленью, воздух после недавнего дождя был влажным, чистым, почти прозрачным. И вдруг она поймала себя на мысли, что давно уже не замечала таких простых вещей. Всё её внимание годами уходило на чужие просьбы, чужие обиды, чужие ожидания.
Светлана Викторовна открыла дверь в домашнем халате, с выражением лица человека, который уверен: уже сам его визит — одолжение для пришедшего. Она провела Марию в комнату. На столе уже стоял чай — всё тот же привычный жест, заранее подготовленная видимость уюта перед очередной просьбой.