Пять часов утра. Будильник молчит: он мне давно уже не нужен. Организм сам поднимает меня ровно тогда, когда начинается день. Я раскрываю глаза и первым делом упираюсь взглядом в потолок — в деревянные балки, которые когда-то поднимал сам, подгонял одну к другой, шлифовал и покрывал морилкой под орех.
Это мой дом. Крепкий, двухэтажный, из светлого кирпича. Стоит на пригорке, а ниже раскинулось всё, чем я живу: поля, коровник, трактор под навесом, огород, теплица. Моё хозяйство. Моя работа. Всё здесь появилось не по щелчку пальцев, а через мозоли, усталость и годы труда.
Я осторожно сажусь на край кровати. На второй половине, завернувшись в плед почти с головой, спит Юлия. Лицо уткнуто в подушку, рядом валяется телефон, провод от зарядки тянется к розетке, словно трубка от капельницы. Уснула она около трёх ночи: я слышал, как она тихо хихикала и обсуждала с Алиной какие-то курорты. Значит, раньше полудня её можно не ждать.
Стараюсь не хлопать дверями и не скрипеть половицами. Спускаюсь на кухню, ставлю турку на плиту. Кофе я люблю варить по-старому: чтобы аромат медленно расползался по дому, чтобы тепло от чашки потом грело пальцы. Насыпаю молотый кофе, добавляю сахар, размешиваю и жду, пока поднимется пенка. За окном ещё плотная темнота, но у самой линии горизонта уже проступает серый край — рассвет на подходе.
Пока кофе доходит, выхожу на крыльцо. Воздух сырой, прохладный, пахнет землёй, травой и росой. Август почти закончился, днём жара ещё держится, зато утром без куртки уже не так уютно. Я люблю этот запах. Для меня в нём работа, деньги, жизнь. А для Юлии — навоз. Она не раз говорила мне прямо: «От тебя пахнет навозом». Я обычно отвечал: «Это земля. И те деньги, на которые ты потом сидишь в телефоне». После этого она морщилась, будто я сказал что-то неприличное.
Кофе готов. Наливаю себе большую кружку, отрезаю ломоть хлеба — по выходным я сам пеку его в уличной печи — кладу сыр из молока своих коров. Сижу за столом, пью маленькими глотками и смотрю в окно. За стеклом — весь мой мир. Поле, которое я сам засеял. Коровник, откуда уже доносится мычание. Трактор, с которым я возился всю прошлую неделю. Теплица, где помидоры налились красным, и сегодня их пора снимать.
Допиваю кофе, сразу мою кружку и иду переодеваться. Рабочие штаны, кирзовые сапоги, старая куртка, пропахшая соляркой, сеном и мазутом. Нормальная одежда для нормального дела. Юлия однажды смерила меня взглядом и сказала: «Ты выглядишь как бродяга». Я ответил: «Я выгляжу как человек, который работает». Она закатила глаза и демонстративно ушла в спальню.
Во двор выхожу уже окончательно проснувшимся. Сначала — к коровам. Отодвигаю засов, распахиваю ворота коровника, и на меня сразу накатывает тёплая волна запахов, дыхания и низкого мычания. Тридцать восемь голов, и у каждой своё имя. Зорька, Бурёнка, Милка, Астра — я всех помню, всех различаю. И они меня знают. Тянутся к кормушкам, ждут. Я насыпаю корм, проверяю воду, осматриваю тех, кто недавно отелился. Телята, лобастые, нескладные, смешные, суют мокрые носы мне в ладони. Провожу рукой по их головам, а они толкаются ещё настойчивее.
Потом иду к теплице. Вот они — мои помидоры. Плотные, красные, тяжёлые, будто налитые изнутри солнцем. «Бычье сердце» — крупный сорт, мясистый, сладкий. Я выращиваю его каждый год с тех времён, как отец показал мне, как правильно с ним обращаться. Срываю один плод, разламываю прямо над грядкой, пробую. Сладкий, тёплый, настоящий. Не магазинная пластмасса без запаха, а живая еда. Набираю первое ведро, потом второе, третье. Пальцы становятся липкими от сока, ладони зеленеют от ботвы. В воздухе стоит резкий томатный запах — терпкий, густой, похожий на аромат свежескошенной травы, только сильнее.
Вёдра отношу под навес, в тень, и возвращаюсь обратно. Работаю до восьми, пока солнце ещё не начало жечь по-настоящему. Куртку снимаю, остаюсь в рубашке. Пот стекает по вискам и шее, но раздражения нет. Наоборот, мне хорошо. Я чувствую, как включаются мышцы, как привычно тянет спину, как руки сами делают то, чему давно научились. Это моё место. Моя жизнь. Я в ней не гость.
Ближе к девяти подхожу к дому с тремя полными вёдрами. Ставлю их под навесом и захожу на кухню готовить завтрак. Юлия всё ещё спит. Я разбиваю яйца на сковородку, добавляю зелень, нарезаю помидоры, ставлю тарелку на стол. Сажусь есть. В доме тихо. Только старые часы с маятником, ещё дедовские, размеренно тикают на стене. Из спальни доносится ровное дыхание Юлии.
Около десяти она наконец появляется на кухне. Волосы взъерошены, глаза сонные, на ней одна футболка и короткие шорты. Садится за стол, берёт телефон и даже не смотрит на еду. Палец сразу начинает листать ленту. Я ем помидоры и думаю: вот оно, обычное утро. У меня — кофе, яичница, три ведра урожая. У неё — экран. И при этом именно она считает нужным меня оценивать.
— Игорь, — произносит она, не поднимая глаз от телефона, — ты опять с утра в своей теплице копался?
— Помидоры собирал. Три ведра.
— Три ведра, — повторяет Юлия таким тоном, будто я сообщил о трёх ржавых гайках. — И что ты с них заработаешь?
— На рынке примерно по шестнадцать гривен за килограмм. В одном ведре около десяти килограммов. Три ведра — тридцать. Получится где-то четыреста восемьдесят гривен.
— Четыреста восемьдесят, — протянула она так, словно речь шла о мелочи, выпавшей из кармана. — Игорь, ну это же смешно.
— Ничего смешного. Это помидоры. Свои. Без химии, без нитратов.
— Без нитратов, — передразнила она. — Алине вчера муж кольцо за сорок тысяч гривен купил. А у тебя — помидоры. Четыреста восемьдесят гривен.
— Муж Алины работает в нефтегазовой компании. А я работаю на земле.
— Вот именно. На земле. В грязи. В навозе.
— Юлия, это не грязь и не навоз. Это еда. Нормальная еда, которую люди покупают и едят. И я сам её вырастил.
Она скривилась, будто я поставил перед ней не тарелку с завтраком, а что-то отвратительное, поднялась и ушла в ванную. Я спокойно доел яичницу, вымыл за собой посуду и снова подумал: так проходит почти каждый день. Утром — помидоры, вечером — борщ, а между ними — упрёки. Словно я не живой человек, а какой-то сломанный механизм, который не оправдал ожиданий.
С Юлией мы познакомились год назад в Полтаве. Я приехал туда по делам: нужно было сдать молоко на переработку и заодно купить детали для трактора. После всех разъездов зашёл в кафе пообедать. Она сидела за соседним столиком с подругами, смеялась громко, звонко, так, что на неё оглядывались. Яркая, тонкая, в коротком платье, с длинными ногтями, которые, как позже выяснилось, она обновляла каждые две недели. Она заметила мой взгляд и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Потом подошёл, мы разговорились. Юлия сказала, что я «не похож на местных». Я так и не понял, что она имела в виду, но тогда мне это польстило.
Она была младше меня на десять лет. Ей — двадцать, мне — тридцать два. В тот момент разница не показалась мне проблемой. Юлия смеялась легко, говорила быстро, была похожа на порыв ветра. Я думал: ну да, немного глупенькая, зато добрая. Привыкнет. Надо просто дать ей время.
Через неделю я привёз её к себе на ферму. Она с любопытством оглядывалась по сторонам, трогала забор, хохотала, когда увидела коров. Проводила пальцами по сену и говорила: «Как аутентично!» Я только улыбался. Решил, что она городская, для неё всё это непривычно, но со временем она освоится.
Потом мы вошли в дом. Она осмотрела комнаты. Два этажа, дерево, печь, просторная кухня, две спальни, ванная с тёплым полом, интернет, телевизор. Хороший дом. Не дворец, но надёжный, тёплый, построенный с умом. Я возводил его три года: сам клал кирпич, сам шлифовал доски, сам доводил каждую мелочь.
Юлия походила по первому этажу, заглянула во двор и вдруг спросила:
— А бассейн где?
Я даже не сразу понял, что она не шутит. Но она действительно спрашивала серьёзно, будто бассейн — такая же обязательная вещь, как кран с водой или крыша над головой.
— Бассейна нет, — ответил я. — Зато река в двадцати минутах пешком. Чистая, летом тёплая.
— Река? — переспросила она так, будто я предложил ей купаться в канаве.
Я промолчал. Тогда я всё ещё думал: привыкнет. Только не привыкла.
Уже через неделю её восторг испарился. На смену смеху пришли тяжёлые вздохи, закатывание глаз и фразы, от которых я сперва терялся, а потом начал злиться.
Однажды утром я, как обычно, поднялся в пять. Успел собрать помидоры, накосить травы, вернуться домой и приготовить завтрак: яичницу с зеленью, хлеб из своей печи. Поставил тарелку перед Юлией. Она села, взяла вилку, ткнула в яйцо и посмотрела на еду так, будто перед ней лежало доказательство преступления.
— Игорь, ты серьёзно? — спросила она. — Это всё, что ты можешь мне предложить? Я хочу лангустов и чёрной икры.
— Сейчас я могу приготовить вот это. И это вкусно. Зелень моя, яйца от моих кур, хлеб тоже свой…
— Вкусно — это в ресторане, — перебила она. — А это… просто еда.
Я сел напротив и посмотрел на неё. Она даже не притронулась к завтраку.
— А мне нравится, — сказал я. — Я сам всё это вырастил.
— Вот именно, — произнесла Юлия, и по её тону стало ясно, что на этом упрёк не закончится.