— То есть ты этим ещё и гордишься? Тем, что всё сам вырастил? — Юлия посмотрела на меня с такой жалостью, будто перед ней сидел не муж, а музейный экспонат. — Это же так… по-деревенски.
— А по-деревенски — это уже приговор?
— Это несовременно, Игорь. Не стильно.
— Юлия, я и не пытаюсь быть стильным. Я людей кормлю. У меня тридцать гектаров земли, сорок коров, два трактора. По-твоему, это несерьёзно?
Она скривила губы.
— Тебя даже в инстаграм красиво не выставишь.
— Мне туда и не надо.
— Вот потому ты и… — она не договорила, только раздражённо махнула рукой, схватила телефон и ушла в комнату.
Я остался за столом один, перед двумя тарелками. Свою порцию съел сразу. Юлиина так и простояла нетронутой. Потом я убрал её тарелку, вымыл, а еду доел сам. Выбрасывать рука не поднялась: яйца свои, зелень своя, хлеб тоже не из магазина.
И так потянулось изо дня в день.
Юлия не бралась ни за готовку, ни за уборку, ни за стирку. На ферме от неё помощи тоже не было: кур не покормит, к коровам не подойдёт, мусор не вынесет. Даже чашку после себя оставить чистой для неё было чем-то невозможным. Поставит на стол и уйдёт, словно я не муж, а официант при ней.
Возвращаюсь я с поля — ладони в земле, спина тянет, мышцы гудят, зато внутри спокойно: день прошёл не зря, всё успел. Захожу в дом и сразу вижу: кружка, которую утром сам же отмыл, опять стоит грязная. Юлия попила чай и бросила её, будто это одноразовый стаканчик. На диване валяются её вещи: кофта, носки, зарядка от телефона, пустая пачка из-под чипсов. В углу — коробка из интернет-магазина. Она даже не раскрыла её, потому что, видимо, считала: распаковать должен я.
Я без слов навожу порядок. Собираю, мою, складываю. Разрезаю упаковку, достаю очередной чехол на телефон, дешёвые наушники и какую-то маску для лица. Отношу всё в её комнату, ставлю на полку. Юлия даже головы не поворачивает. Лежит на диване, водит пальцем по экрану и время от времени бросает через плечо:
— Ты руки мыл? От тебя навозом несёт.
— Это не навоз. Земля.
Она морщится так, будто я сказал что-то неприличное, и снова утыкается в телефон.
Я иду на кухню. Ставлю кастрюлю, варю борщ. Чищу картофель, режу капусту, натираю свёклу. Пока всё томится на плите, успеваю вымыть полы. Потом выхожу во двор, кормлю кур, заглядываю к телятам, проверяю, всё ли в порядке. Возвращаюсь, разливаю борщ по тарелкам и зову Юлию.
Она появляется неохотно, садится, сначала фотографирует тарелку с таким лицом, будто фиксирует доказательство для суда.
— Борщ, — произносит она.
— Борщ.
— Снова.
— Юлия, у меня не ресторан. Готовлю из того, что есть.
— А суши заказать хотя бы можно?
— Можно. Только порция стоит примерно сто двадцать гривен, а овощи у меня свои.
— Ты на мне экономишь.
— Я не экономлю. Я нормально распоряжаюсь тем, что есть.
— Разницы никакой.
— Разница есть. Экономят, когда могут позволить, но жалеют. А разумно тратят те, кто понимает цену деньгам, потому что сам их зарабатывает.
Юлия закатывает глаза и снова берёт телефон. Я молча ем борщ. Он действительно хороший. Варить я научился ещё на службе, в полевой кухне. Тогда мне казалось, что хуже условий быть не может, а потом понял: это была не каторга, а школа.
С подругами Юлия могла болтать часами. Я слышал её голос через стену: то писклявый, то обиженный, то заговорщицки приглушённый.
— Алина на Сейшелы улетела! — кричала она так, что я слышал каждое слово. И в этом крике было не восхищение за подругу, а злость, что улетела не она. — А муж Алине браслет подарил! Золотой! С бриллиантом!
После этого она обязательно смотрела на меня. Молча, но так выразительно, будто уже вынесла приговор. Я делал вид, что не замечаю. Сидел с газетой. Да, я до сих пор читаю бумажную газету: от экрана устают глаза, а там пишут то, что мне действительно нужно — погоду, цены на зерно, новости по агрономии.
— Игорь, ты слышал?
— Что именно?
— Алина сейчас на Сейшелах!
— Слышал. И что?
— Ну… ничего. Просто Алина на Сейшелах. А я — нет.
— Ты не Алина. Ты здесь.
— Вот именно! — сказала она так, словно это я виноват, что Сейшелы находятся не за нашим сараем.
Я сложил газету, поднялся и пошёл проверять телят. Телята, честное слово, смотрели на меня с большим уважением, чем Юлия за весь последний год.
Телефон зазвонил резко, почти как выстрел. На экране высветилось: «Тёща». Именно так я её и записал. Не «мама Юлии», не «Галина Сергеевна». Просто «Тёща». Коротко, ясно и без лишней лирики.
Я ответил.
Голос у Галины Сергеевны был громкий, уверенный, с той самой интонацией школьной учительницы, которая объясняет двоечнику, что дважды два — четыре.
— Игорь, я только что разговаривала с Юлией. Она плачет.
— Плачет? Из-за чего?
— Из-за того, что ты её не ценишь.
— Я её кормлю, одеваю, она живёт в тёплом доме, у неё есть интернет, телевизор, тёплый пол и крыша над головой.
— Этого недостаточно! Девочке нужны внимание, эмоции, развитие!
— Развитие начинается тогда, когда человек что-то делает. А Юлия…
— Не смей её осуждать! Ты вообще понимаешь, что значит молодая девушка?
— Мне тридцать два. Я понимаю, что значит молодой человек. Это тот, кто не лежит, а делает.
— Она не обязана делать! Она девушка!
— А что она обязана?
— Быть красивой и радовать тебя!
— Она меня не радует. Она меня постоянно критикует.
— Значит, ты мало ей даёшь!
Я перевёл взгляд на стену. Там висела старая фотография: мой дед стоит рядом с первым колёсным трактором, который появился в нашем селе. Загорелый, улыбающийся, в вылинявшей рубахе. Я подумал, что дед такого разговора не понял бы вообще. Для него «мало даёшь» означало одно: мало сеешь, мало работаешь, мало вкладываешь в землю. А для Галины Сергеевны это значило совсем другое: мало покупаешь.
— Игорь, ты меня слушаешь?
— Слушаю. Всё слышу.
— Тогда делай выводы.
— Уже делаю. Спасибо, что позвонили.
Я отключился. Остался сидеть на кухне и смотрел на свои руки. Загорелые, с мозолями, с трещинками на костяшках. Эти руки строили, пахали, сеяли, кормили. Юлия один раз погладила их — в самом начале, когда ещё старалась изображать нежность. Потом перестала. Наверное, мозоли не подходили к её картинке красивой жизни.
За ужином она включила ролик в интернете. На экране смеялась жена какого-то бизнесмена из Львова: платье от кутюр, за спиной яхта, дальше море. Камера плавно показывала причал, белоснежную палубу, два «Гелендвагена», стоящих рядом. Юлия смотрела на всё это, как ребёнок смотрит на витрину с игрушками.
— Вот, — сказала она. — Вот это нормальная жизнь.
— Нормальная жизнь — это когда люди слышат друг друга.
— Опять ты со своей философией. Мне не рассуждения нужны, Игорь. Мне жизнь нужна!
— А что ты сама для этой жизни делаешь?
— Я… я её украшаю! Я создаю атмосферу!
— Атмосферу чего? Постоянного ожидания подарков?
— Ты не понимаешь! Ты вообще ничего не понимаешь! Сидишь в своём селе и считаешь, что это и есть жизнь!
— Для меня — да. Это моя жизнь. И она мне нравится.
— Вот и живи тут один! Мне голоштанник не нужен!
Я промолчал. Юлия с силой хлопнула дверью и ушла. Я остался за столом один, и моя тарелка вдруг показалась слишком большой для одного человека. Потом я доел, вымыл посуду и вышел на крыльцо.
Сел на ступеньки и стал смотреть на звёзды. В голове вертелось одно: ей двадцать. Всего двадцать. Она ещё не знает, что яхта сама по себе не делает человека счастливым. Что счастье иногда в другом: когда вечером руки ноют от честной работы, а внутри тепло от собственного борща, сваренного в своём доме. Но объяснить это Юлии я не мог. Она бы не услышала. Для неё я был почти стариком, который ничего не понимает в настоящей жизни.
Ночью сон не шёл. Юлия спала рядом и тихо посапывала. Я осторожно поднялся, стараясь не разбудить её, вышел во двор и снова сел на ступени. Было холодно, но я почти не чувствовал холода. Думал.
Земля принимает всё: дождь, ветер, солнце, человека. Она не упрекает. Не говорит: «Ты мало даёшь». Она просто отвечает на труд. Посеешь — даст всходы. Поленишься — промолчит. Всё честно.
Я вспоминал, как Юлия сказала мне: «Ты не амбициозный». Интересно, что для неё вообще амбиции? Хотеть больше, ничего не создавая? Требовать, ничего не вкладывая? Мечтать о яхте, но даже чашку после себя не сполоснуть?
У меня амбиции были другими. Я хотел, чтобы урожай каждый год становился лучше. Чтобы телята росли крепкими. Чтобы дом стоял надёжно. Чтобы зимой в нём было тепло, а летом сухо. Чтобы техника не подводила, земля не истощалась, хозяйство жило. Разве это не амбиции? Для Юлии — нет. Для неё амбиции измерялись «Гелендвагеном» и Сейшелами. Для меня — гектаром, который я поднял своими руками, и коровой, которую выходил с телёнка.
И тогда я вдруг ясно понял: мне не нужно, чтобы меня любили за то, что я способен купить. Я хочу, чтобы меня уважали за то, что я умею вырастить. Если Юлия этого не видит, значит, она смотрит совсем не туда.
Галина Сергеевна приехала без звонка. Я понял это по стуку в калитку: так стучит не гость, а проверяющий — три коротких удара, пауза, потом ещё три.
Я вышел открывать и увидел на пороге Галину Сергеевну.