Она стояла в пальто, с сумкой на сгибе локтя, и осматривала двор так внимательно, будто приехала не к дочери, а с проверкой.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Здравствуй, — ответила Галина Сергеевна. — Мне надо с тобой поговорить.
— Проходите.
Она переступила порог, не торопясь сняла обувь, поставила её ровно возле двери, будто даже этим хотела показать, что порядок ей знаком лучше, чем мне. Потом прошла на кухню, опустилась на стул и сразу начала оглядываться. Взгляд скользнул по стенам, по шкафчикам, по подоконнику. Она пальцами тронула край занавески, словно проверяла не чистоту, а цену ткани.
— Дом, в общем, приличный, — сказала она наконец. — Правда, небольшой.
— Два этажа, — спокойно напомнил я. — Сто двадцать квадратных метров.
— Юлия говорит, ей здесь тоскливо.
— Ей тоскливо, потому что она ничем не занимается. А живёт она у меня не хуже людей. Я о ней забочусь.
— Заботы мало.
— Мало для кого?
— Для Юлии.
— А что, по-вашему, ей нужно?
Галина Сергеевна чуть повела плечом, будто ответ был очевиден.
— Ну… мужчина посолиднее. С положением. Предприниматель, например.
Я молча налил ей чаю, поставил кружку перед ней. Она взяла её в руки, но пить не стала — только посмотрела на ободок, будто и кружка могла подтвердить её сомнения.
— Понимаете, — произнёс я ровно, без раздражения, — предпринимателю тоже нужна не просто красивая девушка рядом. Ему нужна женщина, которая хоть что-то умеет делать. А Юлия пока умеет только листать телефон.
На кухне стало тихо. Галина Сергеевна медленно опустила кружку на стол и сжала губы в тонкую линию. Я видел, как она внутри себя перебирает слова, ищет такое, чтобы ударить поточнее.
— Ты это к чему сейчас? — спросила она.
— Ни к чему. Я говорю как есть.
— Юлия ещё молодая. Ей нужно дать время.
— Ей двадцать лет, а не пять. В её возрасте моя мать уже работала на хозяйстве, поднимала меня, готовила, стирала, держала дом.
— Тогда времена были другие!
— Время меняется, — сказал я. — А человек либо умеет трудиться, либо нет.
Она резко поднялась, вышла в прихожую. Я услышал, как она вполголоса сказала Юлии, которая выглянула из комнаты:
— Он тебя совсем не ценит.
Юлия кивнула так, словно ей только что подтвердили то, что она давно хотела услышать.
Я остался на кухне с кружкой в руке и вдруг подумал: вот так это и передаётся — от матери к дочери, потом дальше. «Тебя не ценят». «Тебе недодали». «Ты достойна большего». И ни разу — простой вопрос: «А ты сама что сделала?»
К вечеру Юлия снова сидела за кухонным столом. Ногти у неё были свежие — длинные, нарощенные, розовые, с блестящими камушками. Она держала телефон перед лицом и читала статью с громким заголовком: «10 мест, где нужно побывать до тридцати». Листала медленно, с придыханием, будто смотрела не картинки, а чужую лучшую жизнь.
— Одесса… Затока… Коблево… Кирилловка… О-о-о, Игорь, вот это отдых! Вот это люди живут!
— Юлия, — сказал я, — я не повезу тебя на месяц в дорогой отель у моря.
Она подняла глаза.
— Почему?
— Потому что через месяц начинается посевная. Потому что телята требуют ухода. Потому что за трактор ещё кредит висит. И потому что две недели на пляже обойдутся примерно в сорок тысяч грн, которые у меня есть куда вложить с пользой.
— И что? Другие же ездят!
— Другие зарабатывают иначе. У меня деньги из земли растут. А земля не отпускает, когда тебе захотелось красивых фотографий.
— Вот именно! — вспыхнула она. — Ты к своей земле привязан, как…
— Как хозяин, — закончил я за неё. — Да. И я этим не стыжусь.
Юлия резко заблокировала телефон и положила его на стол так, будто это был не телефон, а доказательство моей вины.
— Игорь, я хочу в Одессу. В нормальный отель. Чтобы море, ресторан, шезлонги, всё как у людей.
— Зачем?
— В смысле — зачем? Это же море!
— Море у нас не исчезнет. Там пляж, вода и толпа отдыхающих.
— Так я этого и хочу! Пляж, вода, отдых!
— У нас рядом река, огород, бахча. Воздух чистый. Чем тебе это хуже?
— Тем, что Алина уже была в таком отеле. И Вера тоже. А я нет. Мне перед девчонками стыдно. Я выгляжу так, будто связалась с бедняком.
Я смотрел на неё и понимал: дело вовсе не в море. Не в Одессе, не в пляже, не в отеле. Ей нужна была не поездка, а отметка. Фотография. История для подруг. Картинка, которую можно выставить и ждать, пока кто-то позавидует. Пустоту внутри она пыталась забить чужими маршрутами и чужими впечатлениями.
— Юлия, — сказал я тише, — я не повезу тебя в отель только ради того, чтобы ты доказала что-то Алине и Вере. Не потому, что мне жалко. А потому, что в этом нет смысла. Ни для меня, ни для тебя. Тебе нужно научиться делать хоть что-нибудь. Чтобы гордиться не только маникюром и фотографиями.
Она вскочила, схватила телефон и ушла из кухни. Дверь хлопнула. Я остался у мойки и принялся мыть посуду. Тарелки тихо звенели в этой густой, тяжёлой тишине.
Прошла неделя. Я был уверен, что разговор про море и отели сам собой выветрится. Ошибся. Юлия ничего не забыла. Скорее всего, она обсудила всё с Алиной, а та, конечно, подсказала вариант ещё смелее.
За ужином — борщ снова варил я — Юлия села напротив так спокойно, будто собиралась попросить передать соль.
— Я с Алиной еду в Одессу на месяц, — сказала она.
Я остановил ложку на полпути и посмотрел на неё.
— Что?
— Поживём там. Отдохнём. Погуляем. Там красиво, магазины, море, кафе.
— За чей счёт?
Она моргнула.
— Ну… ты же дашь.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— То и значит. Я не дам денег на твой месячный отдых. У меня посевная впереди, телята, кредит за технику. Я не касса для твоих развлечений.
— Развлечений?! — она вскочила со стула так резко, что ножки скрипнули по полу. — Это не развлечения! Это моя жизнь! Ты вообще понимаешь? Мне двадцать! Я молодая! Я должна жить, пока могу!
— Жить — это не месяцами валяться у моря за чужой счёт. Жить — это делать что-то своими руками. Создавать, строить, отвечать за себя.
— Я не строитель! Я девушка!
— И что из этого? Девушка не может сварить суп? Прибраться? Помочь по дому? Хоть раз спросить, чем быть полезной?
— Мне не это нужно!
— А что тебе нужно?
— Деньги! Нормальная жизнь! Чтобы было что рассказать! Чтобы было что показать!
— Кому показать? Подругам? Соцсетям? Людям, которые через год даже не вспомнят, как у тебя дела?
Она застыла. Лицо у неё пошло красными пятнами, глаза заблестели. Но я уже видел: она не слышит. Слова до неё не доходят. Она просто ждёт, когда я устану спорить и уступлю.
— Игорь, — произнесла она тише, но яда в голосе стало больше, — это последний шанс. Дай мне деньги на поездку. Или я найду их сама.
— Что именно ты найдёшь?
— Деньги. Спонсора. Как угодно. Тебя это не касается.
Пауза повисла между нами такая долгая, что даже воздух будто стал плотнее.
— Ты сейчас что сказала? — спросил я. Голос у меня был ровный, хотя внутри всё уже гудело, как старый двигатель перед последним рывком.
— То, что слышал.
— Повтори.
Она вскинула подбородок.
— Ты бедный, Игорь. Бед-ный. Трактор — это не богатство. Земля — это не статус. Я достойна мужчины с деньгами. Настоящего. А не фермера.
Наверное, в этот момент я должен был сорваться. Крикнуть. Ударить кулаком по столу. Разбить тарелку. Но ничего такого не произошло. Я просто поднялся. Спокойно, почти так же, как каждое утро встаю до рассвета: без суеты, без лишних движений. Встал и посмотрел на неё.
— Юлия, — сказал я так тихо, что она на мгновение даже перестала дышать. — Ты живёшь в моём доме. Ешь то, что я покупаю и готовлю. Спишь под крышей, которую я держу на себе. За год ты не приготовила ни одного нормального ужина. Ни разу не помыла посуду без просьб. Не убрала комнату. Не помогла на хозяйстве. Ты лежишь на диване, листаешь телефон и требуешь море, дорогие отели, рестораны, красивую жизнь. Ты называешь меня бедным. Ты намекаешь, что найдёшь себе спонсора. И после этого говоришь, что достойна большего?
— Да! — выкрикнула она. — Достойна! Я молодая, красивая, я могу получить всё, что захочу!
— Получить — не значит заслужить.
— Это твои заморочки! Твои принципы! Твои гектары! Я не просила тебя становиться фермером!
— Ты приехала ко мне. На моё хозяйство. В мой дом. Я не звал тебя в дорогие отели и не обещал тебе жизнь с шампанским на пляже.
— Ты говорил, что со мной всё будет хорошо!
— Так и есть. Тепло. Сыто. Спокойно. Безопасно. Но тебе этого мало. Тебе нужна роскошь. А роскошь, о которой ты мечтаешь, — это не жизнь. Это витрина.
— Ты просто не мужчина! Мужчина обязан давать женщине всё!
— Мужчина обязан держать слово. Я держу его перед своей землёй, перед животными, перед людьми, которым должен, и перед самим собой. Перед тобой я тоже готов держать слово — когда ты научишься давать в ответ хотя бы уважение.
— Давать?! — она зло усмехнулась. — Что я тебе должна дать? Себя? Тело?
— Уважение, Юлия. Обычное человеческое уважение. Хотя бы немного.
Она замолчала. Смотрела на меня так, будто перед ней выросла стена, которую невозможно проломить ни криком, ни слезами. Потом резко бросила, словно плюнула:
— Ты не заслуживаешь уважения. Ты никто. Просто фермер.
И вот тогда внутри что-то щёлкнуло. Не в голове — глубже. Где-то в груди, там, где держится то, что человеку нельзя отдавать никому. Может, достоинство. Может, гордость. А может, обычная усталость. Год усталости. Триста шестьдесят пять дней, когда я готовил, мыл, убирал, кормил, работал, тянул дом и хозяйство — и в ответ слышал, что я никто.
— Уходи, — сказал я.
Юлия нахмурилась.
— Что?
— Уходи из моего дома.
Сначала она не поверила. Рассмеялась — звонко, нервно, фальшиво.
— Ты серьёзно? И куда я, по-твоему, пойду?
— К матери. К Алине. Куда угодно. Но здесь ты больше жить не будешь.
— Ты не имеешь права! Это наш дом!
— Нет. Мой. Построенный моими руками. Моим трудом, моими мозолями, моими бессонными ночами. Ты здесь гостья. И эта гостья слишком задержалась.
— Я твоя жена!
— Гражданская. И если честно — даже не жена. Скорее соседка по дивану.
Она схватила телефон и сразу набрала мать. Голос сорвался на рыдания, но плача в нём было меньше, чем ярости.
— Мама, он меня выгоняет! Представляешь? Меня! Из дома!
Я стоял у двери и не повышал голоса. Не оправдывался. Не спорил. Просто ждал. Юлия металась по комнате, хватала вещи, швыряла их, потом снова поднимала и запихивала в сумку. Косметика, зарядки, чехлы, наушники, три пары почти одинаковых кроссовок — всё летело как попало. Она всхлипывала, но глаза оставались сухими и злыми. Это была не боль. Это было задетое самолюбие.
Я вышел в коридор, достал из шкафа её чемодан и поставил возле двери. Ровно, аккуратно — так, как привык делать любую работу.
— У тебя полчаса, — сказал я.
Она обернулась, побледнев от злости, и выдохнула:
— Ты… ты изверг, — произнесла она это слово так, словно оно оставалось её последним оружием.